Была ли у Ленина дочь?

В июле 2015 года мы с женой и младшей дочерью отправились в автомобильную поездку по городам моего детства. Она планировалась как развлекательно-познавательная, в каждом городе были заказаны экскурсии. Ульяновск не стал исключением, хотя я в нем раньше никогда не был, там мы сделали первую остановку. Слушая экскурсовода, рассматривая многочисленные здания, связанные с Лениным, я невольно вспомнил одну почти забытую историю, произведшую в свое время на меня очень большое впечатление...

Мой отец с конца 40-х годов до выхода в 1970 году в запас служил в Министерстве обороны в Главном управлении ВВС. Человек он был пунктуальный, очень обязательный, пользовался, говоря сухим протокольным языком, уважением товарищей, поэтому неудивительно, что избрали его секретарем партийной организации Управления. В то далекое время это еще не была какая-то номенклатурная должность, дающая льготы и освобождающая от основных обязанностей. Это было обычным партийным поручением, весьма ответственным и отнимающим массу сил и времени, поэтому желающих заменить папу не находилось и он занимался этим делом около 15 лет.

 В начале 60-х годов и началась эта удивительная история. Вызвали папу в партийный комитет Министерства и озадачили одним простым с виду поручением:

 – Александр Ефимович, мы хотим, чтобы ваша партийная организация взяла шефство над одной заслуженной женщиной. Речь идет о вдове недавно реабилитированного бывшего секретаря ЦК ВКП(б) Яна Рудзутака. Наверное, слышали о таком?

 Папа, заинтригованный донельзя, только кивнул головой.

 – Они там, понимаешь, столько дров в 30-е годы наломали в борьбе за власть, а теперь этих невинно пострадавших необходимо холить и оберегать. Вот и вдову Рудзутака нам поручили. Вы подберите у себя какого-нибудь ответственного коммуниста из вновь принятых на службу. Да контролируйте его время от времени. Дама весьма непростая, много чего лишнего рассказывает, с ней надо очень и очень аккуратным быть. В такие дебри своими разговорами завести может, что только держись. Так что к подбору шефа отнеситесь со всей серьезностью.

К этому партийному поручению папа и отнесся очень серьезно, для начала решив сам познакомиться с вдовой бывшего секретаря ЦК. Предварительно созвонившись с ней, он отправился в гости. Жила Рудзутак где-то в новом доме в Кунцевском районе столицы. Вечером папа вернулся домой позже обычного и был явно озадаченным.

 Обычно никогда не распространявшийся о своей работе, в тот день за вечерним семейным чаепитием он неожиданно разговорился. То, о чем он рассказал, было настолько удивительным и непостижимым, что я, мало в то время интересующийся семейными проблемами, поскольку интересы мои сосредотачивались в основном на поисках старых книг и походах, к которым я пристрастился, учась в институте, запомнил все почти дословно.

Далее – этот рассказ от лица моего отца...

 В общем, не такой уж и старой женщиной она оказалась, эта Мария Кузьминична. Она практически моя ровесница, даже на полгода помоложе. Действительно вдова Рудзутака, только, в отличие от ее товарок по несчастью, ее никто не тронул, что само по себе удивительно. Сын их совсем маленьким еще был, когда во время Великой Отечественной погиб. Я не совсем понял, то ли вовремя бомбежки, то ли еще по какой причине, а переспрашивать неудобно было. Сама-то она всю войну в армии прослужила, причем не где-нибудь, а в контрразведке, а туда просто так никого не брали.

Сейчас болеет она частенько, операцию какую-то ей недавно сделали, сознание регулярно теряет, предпочитает в Боткинской лежать, врачи там ей хорошо знакомые работают, которым она доверяет, вот и понадобились ей шефы. Слушал я ее, пока мы чай пили, а сам все время думал, кого к ней прикрепить. Есть у нас один майор, я уж было решил ему это поручить. И только хотел распрощаться, как вдруг она, как бы невзначай, платочек на шее своей потрогала и говорит:

 – Вот, от мамы моей остался, очень я его люблю.

Мне бы смолчать – у всех ведь какие-то вещи от родителей остаются и многие их чуть ли не фетишем своим делают, а я, чтоб невежливым не показаться, решил разговор поддержать и задал ей вопрос о матери, жива или нет.

 А она мне вопросом ответила:

 – Так она же давно умерла, вы что, не знаете разве?

 – Простите, пожалуйста, а откуда я могу вашу маму знать?

 – Ну, ее все в нашей стране знают, это же Надежда Константиновна Крупская. Я так и опешил:

 – Простите Мария Кузьминична, но у Крупской вроде бы детей не было?

– Тут вы правы, это я ее так по привычке называю, она меня все-таки много лет воспитывала после папиной смерти.

Ну, я совсем растерялся и в лоб так вопрос задал:

 – А папа-то кто? А когда ответ услышал, чуть на пол не сел.

 – А папу моего Владимиром Ильичом звали…

Сразу же после этих слов я секретаря парткома вспомнил и его предупреждения, ну и решил, что все, понесло мадам, действительно странная она. А она как будто на своего любимого конька села и говорит, и говорит. И родилась-то она во Франции в 1912 году, и в приют совсем маленькой там попала. А когда Ленин об этом узнал, он ее забрал, втайне от Крупской в Россию переправил и семью своих товарищей по партии в Смоленске попросил ее воспитанием заняться.

И так у нее все складно получалось, что я даже заслушался. А она продолжает:

– Перед смертью папа все Надежде Константиновне рассказал, она меня сразу же и забрала к себе.

Стала я в Кремле жить, со всеми перезнакомилась, с кем-то подружилась, например, с Микоянами, кое-кто меня никак признать не хотел. В общем, все как всегда. Когда я подросла, мама сказала, что у папы мечта была, чтобы я врачом стала. Он неоднократно говорил, что семье одного доктора, он дядю Диму в виду имел, может не хватить. Вот я в медицинский и поступила. А затем и замуж по его воле пошла, за Яна. Очень папа надеялся, что именно Ян станет лидером и в партии, и в стране. Ян старше меня вдвое был, но жили мы с ним хорошо. Правда, вскоре его арестовали и расстреляли. Я осталась одна с маленьким сыном на руках, да вот во время войны погиб мой мальчик.

Однажды, совсем недавно, я упала в обморок, когда шла вдоль сквера Большого театра в сторону метро из ЦУМа. Случилось это почти у самого поворота к проспекту Маркса. Народ собрался, я в себя пришла, смотрю – надо мной один кинорежиссер, очень сейчас знаменитый, склонился, спрашивает, не надо ли меня в больницу отвезти.

Я его сразу узнала и говорю: «А вы меня не повезете!» «Почему?» – спрашивает. Вальяжный такой, весь из себя. Вокруг оглядывается, смотрит, узнали его или нет. Вот, мол, я какой благородный. «А потому, что я Рудзутак», – с вызовом ему ответила. Он, бедный, аж в лице изменился: «Как, а разве вы живы?» И почти бегом в машину, которая рядом с тротуаром стояла, да уехал.

 – Именно он поклеп на Яна написал, – продолжила она. – Ведь тот, как свободная минутка выдавалась, очень любил со всякими деятелями культуры встречаться и на отвлеченные темы беседовать. Вот и с этим режиссером сблизился, а тот отблагодарил по-своему.

...Папа никому не стал поручать к Марии Кузьминичне заходить. Собственно говоря, ей никакой особой помощи не требовалось. Пенсию ей назначили персональную, паек кремлевский она получала, а вот от больницы Кунцевской отказалась, в Боткинской лечилась, говорила, что ей там лучше. Требовалось ей, по-видимому, только общение с кем-нибудь посторонним, кому можно рассказывать и рассказывать такие вот необычные истории. Папа и превратился в такого вот слушателя.

Прошло время, я закончил институт, женился, переехал в собственную квартиру и у родителей, как и все отделившиеся дети, стал появляться все реже и реже. Об этой странной женщине и ее фантазиях я потихоньку стал забывать. Правда, изредка до меня доносились некоторые очередные приключения, происходящие с неугомонной вдовой.

Однажды она неподалеку от дома в очередной раз потеряла сознание. Ее на «скорой» доставили в какую-то больницу, где, по ее выражению, она узнала, что такое настоящий «фашизм». Две санитарки, возрастом постарше чем она, раздев ее догола, начали требовать деньги за то, чтобы помыть ее, прежде чем отправить в палату. На улице была зима, денег у Марии Кузьминичны с собой не было. Ее долго держали в холодном помещении и издевались над ней, до тех пор пока не поняли, что с нее ничего получить не удастся.

Случившееся привело ее в такое смятение, что эту историю она рассказывала не единожды. Я работал в то время в институте переливания крови и в эту историю, также как и во все остальное, не поверил, что окончательно утвердило меня в мысли, что она авантюристка.

 – Папа, это же типичная самозванка, неужели ты сам не видишь? Но мой мудрый отец только качал в несогласии головой.

 – Ничего ты, сын, не понимаешь. Все, что она рассказывает, чистая правда. Я с сыном Анастаса Микояна Степаном поговорил, ты же его знаешь, он известный летчик-испытатель. Так вот он ее с детства знает, все подтвердил.

 Но честно говоря, даже слова Степана Анастасовича, которого я очень уважал, меня не переубедили.

Через некоторое время Мария Кузьминична стала сама приезжать к моим родителям, вначале изредка, через раз, то есть – раз папа приезжал к ней, раз она к нему. Потом ее посещения стали чаще и, наконец, папа перестал мотаться в Кунцево.

 Как-то один раз я застал ее у родителей. Не знаю почему, но она мне не понравилась. Может, мое предвзятое отношение к ней сказалось, не знаю. А вот мой младший брат нашел с ней общий язык, и даже сопровождал ее несколько раз то в Горки Ленинские, где ее встречали как очень близкого человека, то в Мавзолей.

 Об одной и таких поездок Сергей мне рассказал:

– В Мавзолей мы собрались 22 апреля в день рождения Ленина. В этот день для простых посетителей он всегда закрыт и только официальные делегации одна за другой возлагали венки, а затем спускались вниз. С большим букетом белых гвоздик и тремя красными Мария Кузьминична и я подошли к офицеру, стоящему в том месте, где проходили делегации. Он козырнул, дал знак часовому, тот нас пропустил и мы прошли ко входу. Я услышал, как у офицера кто-то спросил: «А кто это?» И расслышал односложный ответ: «Родственники».

Букет Мария Кузьминична положила с самого края, почти у входа. Немного постояла и, держа три красные гвоздички в руке, пошла вниз. Около саркофага она разложила красные цветы по одному, а рядом положила листок бумаги с тремя словами: «Папе от Маши». Офицер, стоящий в стороне, не произнес ни слова, он спокойно смотрел, как Мария Кузьминична тщательно раскладывает цветы, а затем молча стоит у гроба.

Шло время. Я совсем забыл об этой странной женщине, но как-то папа сказал:

– Что-то случилось, наверное. Мария Кузьминична не заходит, да на звонки не отвечает, придется ее проведать.

Но насколько я знаю, дома ее тоже не оказалось. Она пропала. Так же неожиданно, как и появилась.