ГОСПОДИ, кто я?

Спасибо Администратору сообщества ,,Пристань оптимистов", Маше, за ссылку на это интервью.

Он стал известным вдруг.

Лукас Лонго, американский писатель, в газете «The New Haven Register» объявил сразу после выхода из печати в 1973 году его первой книги «Легенды инвалидной улицы»:

«Среди нас появился великолепный писатель.

Эфраим Севела достиг вершин еврейской комедии. Мы имеем дело с подлинной комедией, в которой блистал Вильям Сароян в его лучших вещах».

 

Сегодня Эфраим Севела - писатель, кинорежиссер и сценарист с мировым именем, автор 15 романов и повестей, выдержавших почти 280 изданий на различных иностранных языках, создатель 13 художественных фильмов, среди которых «Колыбельная», «Ноктюрн Шопена», «Попугай, говорящий на идиш», ставших классикой современной кинематографии, в гостях у «Русского базара».

Эфраим Севела:

Я поздно пришел в литературу, но успел написать почти все, что задумал. Не хватило сил на роман «Танец рыжих», и чуда не случилось – уже давно не молод и болен. А вот амплуа режиссера только примерил.

Осмысление моей творческой жизни, а следовательно, и самой моей жизни - в фильме «Господи, кто я?», который я снял для Российского ТВ.

https://www.youtube.com/watch?v=j0JN_sY8MyE&list=PLFFC89E8BD461CB38

Заодно и обращение к читателю, зрителю: не придумывайте меня, я такой, какой есть. А слухов обо мне (было, теперь не знаю) предостаточно.

 

- Таков уж удел человека не «усредненной» судьбы. А уж если он талантлив и удачлив... Но прежде чем обрести право задаться вопросом «Господи, кто я?» и ответить на него, Эфраиму Севеле предстояло прожить три нелегких жизни и добрую часть четвертой – сегодняшней.

ЖИЗНЬ ПЕРВАЯ «В ГОРЯЧО ЛЮБИМОМ СССР»

- Я родился в небольшом белорусском городке Бобруйске и рос в обычной семье довоенных лет.

Отец – кадровый офицер, коммунист, известный спортсмен, тренер по классической борьбе.

Спортсменка и мама – в беге на дистанции с барьерами.

Сильная, властная, она была крута на руку, и мне частенько доставалось по заслугам.

- В Бобруйске жило много евреев?

- До Отечественной войны на 100 тысяч его населения приходилось 65 тысяч евреев. И евреи и неевреи – все говорили на мамэ-лошен и одинаково картавили.

Немцы и белорусские полицаи уничтожили свыше двадцати тысяч наших евреев.

Сегодня в Бобруйске их по пальцам перечесть. Зато в своих странствиях я часто встречал земляков и их детей в Израиле, Америке, Германии. ...

Война стремительно приближалась к Бобруйску. Эфраим с матерью и сестренкой (отец с первых минут на фронте) едва успели бежать.

А ночью взрывная волна немецкой авиабомбы, разорвавшейся рядом с мчавшимся на Восток поездом, смахнула Эфраима с открытой, с низкими бортами, товарной платформы под откос.

Швырнула его в самостоятельную жизнь – суровую, беспощадную.

Двенадцатилетний подросток из благополучной еврейской семьи впервые остался один. Без родителей. Без учителей. Без чьего-либо надзора...

И он, упрямый и своенравный, пойдет дорогой, которую выберет сам.

Сбежит из детдома, из ремесленного училища, с завода, где рядом с такими же бездомными пацанами точил мины для фронта.

Уйдет в никуда из совхоза под Новосибирском, где таскал пудовые мешки с зерном и жил в многодетной семье вдовы фронтовика Полины Сергеевны, выходившей его, когда полуживой от голода, болезней дополз и свалился у ее землянки.

- Имя этой умной, суровой, заботливой женщины я, став писателем, сохранил в автобиографической повести «Все не как у людей». .

 

.. Эфраим бродяжничал, исколесив на товарняках Урал, пол-Сибири, и добывал хлеб насущный душещипательными песнями, которые пел в эшелонах солдатам, ехавшим на фронт, беженцам, возвращавшимся в родные места, в набитых до отказу вокзалах.

У него был звонкий мальчишеский дискант. Ночевал в товарных порожняках, на полу в вокзальном закутке, а в теплую пору - и под случайным кустом.

Бездомная, голодная, немытая жизнь влекла к себе свободой, неожиданными ситуациями, встречами с новыми людьми, собственным миропознанием.

Так впервые он ощутил вкус одиноких скитаний, которые впоследствии станут стилем его жизни.

А быть может, в нем заговорили гены еврейского народа, обреченного Свыше на вечные скитания за грехи своих предков?

- Признайтесь, вас здорово лупили беспризорники? В войну они гнездились на железнодорожных станциях.

- Дрались часто и всюду. СССР оказался не готовым к войне.

А вот я, благодаря маминым тумакам, был готов.

И выжил.

Испытав силу кулаков Эфраима, мальчишки признали в нем лидера. Голодные, оборванные, намаявшись за день в промысле по добыванию пропитания, вечерами они собирались послушать его рассказы, он придумывал их сам. Особенно любили со счастливым концом.

Жить становилось легче, светила надежда. А историй роилось в его голове несчетно.

Осенью 43-го на железнодорожной станции Глотовка слушателем Севелы оказался командир направлявшейся на фронт бригады противотанковой артиллерии резерва Главного командования полковник Евгений Павлович Крушельницкий.

- И с таким талантом в тылу ошиваешься?- воскликнул он в восторге.

 

- Давай-ка с нами! Меня постригли, одели в подогнанное на ходу солдатское обмундирование, «укатали» на фронт. И я, «сын полка», прошел с бригадой весь ее боевой путь - через Белоруссию, Польшу, Германию – до Ной-Бранденбурга.

Полковник – ах, какой колоритный был мужик! - полюбил меня.

Считал умным и образованным. Еще бы, я назубок знал все марки немецких, американских, английских самолетов и танков. Память была отличная.

Он был одинок (немцы расстреляли жену и единственную дочь), хотел усыновить меня и отправить учиться в Московский университет. Не довелось. За две недели до окончания войны его смертельно ранило осколком шальной немецкой гранаты. Последние слова были обращены ко мне:

«... Сынок, а в университет пойдешь без меня...».

Полковник Крушельницкий и другие армейские сослуживцы стали прототипами персонажей моих книг о войне.

В их числе моя самая любимая «Моня Цацкес - знаменосец».

- Скажите, а приходилось ли вам на военных дорогах сталкиваться с антисемитизмом?

 

- Разве что полковник называл меня «юноша во цвете лет» или «сынок», стыдливо избегая моего еврейского имени.

Да вот еще такое происшествие - вскоре после окончания войны, когда «стариков» и нас, «малолеток-недомерков», демобилизовали и отправили в Россию поездом. Пили спирт из алюминиевых кружек, закусывали американской тушенкой и наперебой галдели о том, почему Германия - такая богатая, скот содержат лучше, чем у нас – людей...

Пожилой солдат сказал жестко:

«Что фашисты сделали перво-наперво, когда к власти пришли?

Всех своих евреев под нож. Оттого и живут как люди.

Вот вернемся в Россию и своих подчистую. И заживем не хуже немцев

От фашистов Россию спасли, теперь от евреев осталось».

 

Я молча встал, достал из-под скамьи свой солдатский вещмешок и пошел подальше от них.

И поезд повлек меня по разрушенной Германии.

В разрушенную Россию.

 

Судьба оказалась к Севеле милостива. В Бобруйске, в уцелевшем родительском доме его, невредимого, да еще с медалью «За отвагу» на груди, встречали мама с сестренкой.

А вскоре вернулся и отец.

Он провел в немецком плену почти все четыре военных года и уцелел, успев переодеться в солдатскую форму, заручившись солдатский книжкой с татарской фамилией

 

. ЖИЗНЬ ВТОРАЯ НА ЗЕМЛЕ ОБЕТОВАННОЙ

 

В 11 часов по московскому времени 24 февраля 1971 года в стране, где страх сковал языки, в самом центре Москвы, напротив Кремля, сошлись в приемной Президиума Верховного Совета СССР двадцать четыре человека.

Двадцать четыре советских еврея, безоружные и ничем не защищенные, в отчаянной решимости бросить вызов Голиафу.

Они поставили свои головы на кон, кинулись в бездну, чтобы дать пример другим, своими костьми пробить брешь в стене, отделявшей евреев СССР от остального мира, - захватили Приемную Президиума, объявили сухую бессрочную голодовку и выдвинули ультиматум: свободный выезд в Израиль.

В этом акте отчаяния, судьбоносном для советских евреев, участвовал и Эфраим Севела, уже известный советский журналист, киносценарист и режиссер.

Он жил в Москве, был женат на падчерице Эдит Утесовой – Юлии Гендельштейн, у них росла очаровательная дочка Машенька, любимица Леонида Осиповича.

Знаменитый артист любил и самого Эфраима.

На экраны кинотеатров один за другим выходили художественные фильмы по его сценариям. Шутка ли, семь фильмов за шесть лет!..

Казалось бы, все складывалось удачно...

- И все же решили уехать?

- В моей жизни я долго был «российским империалистом».

Любил свою империю. Мне нравилась она. Но с некоторых пор, при Брежневе, я почти откровенно перестал воспринимать советскую власть

. Власть можно уважать, и даже бояться. Но когда смеешься над ней, жить под ее началом невозможно.

Понял: в такой обстановке пройдут мои самые энергичные годы, и я начну шамкать как Брежнев.

 

Много времени спустя, уже вырвавшись из СССР, я мучительно докапывался до истинных причин, побудивших меня сломать прежнюю, хорошо налаженную жизнь во имя туманного и неясного будущего.

И понял, что моими поступками двигало стремление начать новую, нравственно более чистую жизнь.

Для этого надо было окончательно порвать с советской властью и страной, которая задыхалась под ее безжалостной пятой.

- Но почему позвали именно вас? Ведь вы, насколько известно, никогда не занимались политикой, не были ни диссидентом, ни сионистом...

- Просто у меня в то время было хоть какое-то имя. Остальные же – инженеры, учителя, врачи, их даже пресса иностранная не поддерживает.

Я пошел.

И, как вы знаете, случилось, можно сказать, историческое событие.

Наша акция закончилась победой.

Правительство уступило – менялся мир, международная обстановка, внешняя политика СССР. Президиум Верховного Совета СССР принял Постановление о создании Комиссии по выезду в Израиль из СССР граждан с лишением их советского гражданства. А нам, участникам акции, предписывалось покинуть страну немедленно.

До конца своих дней буду помнить тот звездный час взлета человеческого духа и благодарить судьбу за то, что она привела меня к тем, кто не убоялся.

Не скрою, я горжусь своим участием в первой открытой политической забастовке за всю историю советской власти, когда горстка людей в здравом уме и трезвом рассудке добровольно прыгнула в пасть чудовища во имя идей, ради блага многих.

 

- Вас-то, наверно, допросили «с пристрастием» в КГБ?

- Едва я появился в ОВИРе, чтобы оформить документы на выезд, меня пригласили к начальнику антисионистского отдела КГБ СССР генерал-лейтенанту Георгию Минину.

«Вот ваше личное дело, - и он открыл пухлую канцелярскую папку.

- Честно сказать, будь моя воля, никогда б вас не отпустил. У нас таких людей по пальцам перечесть.

– Минин достал из папки пачку благодарностей Верховного Главнокомандующего, они вручались офицерам и солдатам за участие в наступательных операциях минувшей войны.

- Ну как отпустить такого воина?! – воскликнул генерал и продолжал наставительно: Очень скоро вы окажетесь на войне...»

«Вам видней, - смело отвечал «свободный человек».

- Это вы, в КГБ, планируете войны на Ближнем Востоке».

 

Генерал пропустил мою реплику мимо ушей:

« Не посрамите чести своих боевых учителей!»

 

Но медаль «За отвагу», врученную мне «учителями», изъяли вместе с советским паспортом и значком об окончании Белорусского государственного университета.

Пройдет много лет, и Севела, вернувшись в Москву, выступит на конференции по случаю организации Российского Еврейского Конгресса. Рассказав с трибуны о напутствии генерала Минина перед выдворением из СССР и воспользовавшись присутствием в зале мэра Лужкова, обратится к нему с просьбой:

 

«Юрий Михайлович, если вы когда-нибудь увидите генерала Минина, передайте ему, пожалуйста: его наказ – не посрамить боевых учителей - выполнен с честью.

На второй же день войны «Судного дня» я из советской «базуки», захваченной в бою с арабами, подбил два арабских советских танка «Т-54» и противотанковую пушку».

Зал взорвался смехом, И, кажется, громче всех смеялся Лужков.

 

- Выдворенный из СССР вы с семьей могли обосноваться в любой европейской стране, в Америке...

- Мог. Но стремился в Израиль.

По дороге в аэропорт Шереметьево висели двух -трехметровые афиши с портретами Нади Румянцевой из «Крепкого орешка» и Ирины Скобцевой из «Аннушки» - моих фильмов.

У Скобцевой на щеке слеза с кулак.

На каждой афише черные полосы – мое имя вымарано.

И Маша сказала:

«Папуля, Москва в трауре».

 

А когда стюардесса объявила, что наш самолет пересек воздушную границу СССР и я воскликнул: «Вот мы и на свободе!», моя мудрая двенадцатилетняя дочь охладила меня:

«Папа, ты забыл, мы в самолете Аэрофлота, он может повернуть назад».

- Но почему вы оказались в Париже? Там жил кто-то из родственников? Или вы ехали на пустое место?

 

- Абсолютно. Билеты покупал за свой счёт. Уехал с тремя сотнями долларов на троих. Вот так и объявился в Париже – с семьей, без денег и никому не нужной профессией на Западе - своих хватает.

Почему Париж?

Между СССР и Израилем в те годы были прерваны дипломатические отношения.

В Тель-Авив летали с пересадкой в Париже.

Но меня-дурака всегда бережет Бог.

Куда бы ни попадал, за волосы вытаскивает, хотя я и безбожник. Меня Он жалеет.

Он меня любит.

И потому, когда я прилетел в Париж, попал сразу же в объятия барона Эдмонда Ротшильда.

А шуму!

Встречали нас, как папанинцев.

Портреты в газетах, на обложках журналов, интервью на радио, ТВ! Ведь мы были первыми, кто прорвался.

 

С чего и началась легальная эмиграция из СССР.

Ротшильд поселил семью Севелы в фешенебельной зоне города, приглашал в свою загородную резиденцию и часами жадно слушал истории блестящего рассказчика Эфраима Севелы.

В общении им помогала Маша. Закончив в Москве пять классов французской школы, она свободно, да еще с парижским акцентом, говорила по-французски.

Это он, барон Эдмонд, разглядит в Севеле талант писателя и буквально силой засадит за перо.

Так родится первая книга Эфраима «Легенды инвалидной улицы».

Он напишет ее за две недели.

 

Дебютирующий писатель расскажет истории о городе своего детства и его обитателях. Трогательные и горькие, полные мягкого юмора и неизбывной тоски. Первой по просьбе Ротшильда рукопись прочитает Ида Шагал – дочь Марка Шагала.

«Вы не знаете, что написали! – скажет она Эфраиму.

– Вы последний еврейский классик на земле!».

А сам Марк Шагал рукопись читал всю ночь и наутро вышел с красными глазами. «Молодой человек, - скажет он Севеле, пригласив его к себе, - я вам завидую: эта книга будет самым лучшим витамином для евреев, чтобы они не стыдились называться евреями».

 

Позже критик, анализируя творчество Севелы, напишет:

«Эфраим Севела, писатель небольшого народа, разговаривает со своим читателем с той требовательностью, суровостью и любовью, которые может позволить себе только писатель большого народа».

«Легенды инвалидной улицы» в том же году издадут в Америке, затем в Англии, Германии, Японии, три года спустя - в Израиле на иврите и русском.

Став бестселлером после публикации крупнейшим издательством США «Doubladay», «Легенды» принесут автору мировую известность и признание.

Но лишь в начале 90-х книга наконец-то появится в России: произведения авторов, выдворенных из страны и лишенных ее гражданства, в СССР не печатались. А барон Ротшильд, выслушав восторженный отзыв Иды Шагал, скажет:

«Надо издавать.

- И, обратясь к Севеле, добавит:

А рукопись, пожалуйста, подарите мне, я положу ее в сейф и, надеюсь, когда-нибудь разбогатею».

- Я прожил в Париже почти полгода.

«Куда ты рвешься? Тебе надо хотя бы на год остаться в Париже, – уговаривал меня Ротшильд.

– Я дам тебе в Версале замечательную квартиру (он тогда финансировал реставрацию дворцового комплекса). Оставайся!».

Но я хотел своими глазами увидеть Эрец-Израэль.

- Вы так стремились на Землю обетованную, а прожили там всего шесть лет...

Что же произошло?

Возможно, в Израиле вы искали Европу, а это - Восток.

 

- Возможно. Скажем иначе.

Мы с Израилем друг друга не поняли.

И не приняли.

Конкретнее? Мы на социализме, как говорится, собаку съели. Долго верили, что это единственная и лучшая система, какая требуется человечеству для полного счастья. Потом бежали от этой системы. А, как известно, от добра добра не ищут. Но мы нашли.

В благословенном Израиле, где тоже строят социализм.

Мне, например, не нравилось, что если в России я был евреем, то здесь считался русским.

И там, и там меня не любили как чужака

Что мои дети, в жилах которых три четверти еврейской крови (бабушка со стороны их матери русская), не считаются евреями.

«Не хочу жить в стране, где, когда я умру, меня, как собаку, похоронят за оградой кладбища», - заявила моя повзрослевшая дочь и уехала в Европу.

А я – в Америку.

- И вам не удалось осуществить намерение послужить своему народу?

- Надеялся сделать значительно больше. Но каждый раз натыкался на неодолимую стену. Так, например, произошло с попыткой организовать израильскую киностудию.

 

Я собрал среди иммигрантов сотню профессиональных кинематографистов, но «свои» не уступили нам, чужакам, этого, на их взгляд, «хлебного» места.

Родил в Израиле сына, он живет там и сегодня.

Рядовым солдатом я участвовал в войне Судного дня. После войны «Сохнут» направил меня в Америку. За полгода объездил более трехсот городов и городишек, где жили евреи.

На митингах, собраниях «долларовых доноров» рассказывал о народе Израиля, в одиночку победившем в войне и нуждавшемся в материальной помощи.

Собрал 500 миллионов долларов.

Об этой поездке я рассказал в книге «Возраст Христа».

 

- При всем неприятии Израиля вам там хорошо работалось...

- О, да, очень! Я написал книги: «Викинг», «Мраморные ступени», «Остановите самолет, я слезу», неодобрительно встреченную израильской прессой, «Моня Цацкес – знаменосец», «Мужской разговор в русской бане», «Почему нет рая на земле», киноповесть «Мама» и рассказы, вошедшие в сборник «Попугай, говорящий на идиш».

Видимо, солнце моей исторической родины (не государство!), ее воздух, природа благотворно влияли на меня.

- И все же вы покинули этот творческий оазис...

- Наступил момент, когда понял: не уеду - иссякну.

При активной помощи ханжей, которые принялись оговаривать меня за правду в моих книгах, и, словно недруга, отторгать от еврейского государства.

 

ЖИЗНЬ ТРЕТЬЯ В «ГОСУДАРСТВЕ БРАЙТОН БИЧ» И ДРУГИХ

Избрав Нью-Йорк местом постоянного жительства - еще в 1975-м Севела получил гражданство США «по преимущественному праву» - он поселился на Брайтон бич. Жена отказалась переехать в Америку и осталась с детьми в Англии.

Семья, которой так дорожил, распалась.

К тому же, его плохой английский ограничивал общение с американцами.

Брайтонский сленг (для несведующих: русско-английско-одесско-идишско-ивритский плюс матерный) был куда милее, понятней и ближе.

- Для брайтонцев я был «наш писатель».

Армянка Римма, хозяйка ресторана, где я постоянно обедал, говорила мне:

«Когда вы уедите, повешу у вашего столика табличку:

«Здесь сидел и жевал баранину наш писатель Эфраим Севела».

А каких повстречал людей!

Сколько узнал уникальных историй!

- И не написали о Брайтоне. Казалось бы, сам Бог велел!

 

- Собирался. Сборник рассказов «Сказки Брайтон бич». Болезнь помешала. Севела подолгу не задерживался в Америке. Не обремененный никем и ничем, побывал в Швеции, Голландии, Италии, Сингапуре, Англии, Франции, Польше, Германии, Камбодже...

Жил повсюду, где ему было интересно и хорошо.

За 18 лет скитаний объездил полмира, черпая сюжеты для будущих книг, сценариев из впечатлений, накопленных в поездках.

 

И родились: киносценарии «Ласточкино гнездо» - о советских разведчиках в Англии; «Муж, как все мужья» - о жизни в Израиле; «Белый Мерседес» - о Мюнхенской олимпиаде 1972 года; «Сиамские кошечки» - о Таиланде; повесть «Продай твою мать»- о еврейских иммигрантах в Германии.

Порой неожиданно срывался с насиженного места и оказывался на другом конце Земли

. - (смеется)

Да, случалось. Недавно прислали мой архив из Берлина. Я снимал там квартиру и, помнится, много писал. Куда-то сорвался, оставил всё, рассчитывая вернуться.

И забыл. И вот теперь, прошло лет двадцать, хозяйка квартиры через своих друзей нашла меня и прислала мой архив.

А в нем рукописи небольшой повести «Возраст Христа» и романа, никогда не издававшегося по-русски, «Последние судороги неумирающего племени».

Обе книги выходят в начале 2007 года в издательстве «АСТ».

- Ничего себе, расточительность!

Вы, наверно, легко пишете?

- На Брайтоне я прослыл лентяем.

В хорошую погоду часами валялся на пляже.

«Когда и чем он занимается?!» - возмущались брайтонцы.

Но вот вышла книга «Тойота Королла», и они ахнули:

«Когда же он сумел написать ее?»

 

В моих рукописях вы не найдете правок, вариантов, разве что небольшие вставки.

У меня все складывается в голове. Могу просто диктовать, не поправляя потом ни слова. Сажусь и строчу.

 

Американский период жизни Севелы чрезвычайно плодотворен.

Здесь, помимо «Тойоты Короллы», он написал роман «Farewell, Isrаsel!».

Сейчас в России он выходит под подлинным названием «Последние судороги неумирающего племени»; роман «Зуб мудрости» и повесть «Все не как у людей». Одна за другой издавались и переиздавались его книги.

Но этого ему было мало. Хотелось делать кино.

А он умел это еще в Москве.

Но за все годы эмиграции не снял ни одного фильма.

 

Чужаку пробиться в Голливуд или на киностудию какой-либо европейской страны – и не мечтай.

И Севела, собрав деньги в США и Германии, доложив 250 тысяч долларов, приступил к постановке фильма «Колыбельная» - о трагедии европейского еврейства в годы Второй мировой.

Снимал его в Польше, где до войны еврейское население было особенно многочисленным, а уцелели лишь немногие.

В «Колыбельной» почти нет профессиональных артистов. Обычные люди, подходящие по типажу. Порой найденные случайно.

Проезжая на машине мимо польской деревеньки, Севела увидел женщину с тяжелой сумкой. Мадонна Рафаэля ! И остановил машину.

Так же случайно нашли и обреченных на убиение «апостолов Петра и Павла».

А еврейскую колыбельную с голоса Севелы спела знаменитая польская эстрадная певица Слава Пшебыльска.

В детстве у нее были друзья-евреи, и она знала идиш.

Севела покажет «Колыбельную» в Америке. И газета «Чикаго сан Таймс» назовет этот фильм самым сильным о Катастрофе европейского еврейства в годы Второй мировой войны.

 

ЖИЗНЬ ЧЕТВЕРТАЯ СНОВА ДОМА

- В эмиграции так успешно складывалась ваша творческая судьба. Почему же вы вернулись в Москву?

- Прежде расскажу вам забавную историю.

В конце 1989-го мне на Брайтон, куда я периодически возвращался из своих путешествий, позвонил генерал Даниэл Грэм, начальник американской военной разведки. Правда, уже в отставке.

Мы встретились, и он предложил мне написать и снять много-многосерийный телефильм о коммунизме и коммунистах.

«Подготовьте материал, соберите группу, а деньги я найду», - сказал он, прощаясь. Когда все было готово, генерал повез меня в посольство Ирана:

«Шах Реза Пехлеви мне многим обязан. Когда его свергли с престола, я помог ему восстановиться. К тому же он безумно боится коммунистов».

В посольстве пообещали, что на следующий же день наши бумаги будут в Тегеране. Попросили:

«Пожалуйста, первый экземпляр фильма сделайте на фарси, все-таки деньги даем мы».

 

Утром следующего дня включаю телевизор: в Тегеране свергнут с престола шах Реза Пехлеви.

«Не огорчайтесь, - успокоил меня генерал Грэм, деньги найдем в другом месте».

И мы поехали в посольство Тайваня.

Тот же разговор и аналогичная просьба:

«Пожалуйста, первый экземпляр фильма сделайте на китайском».

Мы обещали.

Утром следующего дня включаю телевизор:

США разорвали с Тайванем дипломатические отношения.

Звонит генерал:

«Скажите, господин Севела, правительство какого государства вы хотите свергнуть, и я отвезу вас в его посольство».

 

По приглашению Союза кинематографистов СССР я впервые за восемнадцать лет эмиграции прилетел в Москву.

 

Кто-то из встречавших меня в Шереметьево спросил:

«Ты к нам надолго?»

Я неосторожно пошутил:

«До полного обвала».

И зазвучала по радио классическая музыка. И на телеэкранах затанцевали белые лебеди. И по улицам Москвы поползли танки Кантемировской дивизии.

Россия встала на дыбы.

 

Севела окунулся в кипучую жизнь. Она уже не шла мимо него, как в странах, где жил в годы эмиграции.

С восторгом наблюдал он, как зарождается новая жизнь, с треском ломается старая. Ему восстановили российское гражданство, Лужков дал квартиру

«Мы на эмиграции потеряли много голов, - сказал мэр, - и поэтому будем принимать с комфортом всех, кого зря в свое время с такой легкостью отпустили».

 

Севела получил возможность делать кино. По собственным сценариям один за другим снял: «Попугай, говорящий на идиш», «Ноктюрн Шопена», «Благотворительный бал», «Ноев ковчег», «Господи, кто я?».

 

Телевидение устроило передачу, посвященную его возвращению в Россию, и зрители впервые увидели фрагменты из фильма «Колыбельная».

По предложению Госкино он проехал с этим фильмом, собирая переполненные залы, по всем крупным российским городам, побывал в Тбилиси, Одессе, Кишиневе, Вильнюсе, Риге, Минске

. Огромными тиражами издавались его книги.

Наладилась и семейная жизнь.

Севела женился на прелестной женщине, талантливом архитекторе Зое Осиповой, ставшей ему верным другом, умным помощником.

- Но кончилась эйфория начала девяностых. Паралич власти вывел на поверхность российской жизни тучи мошенников, обгладывающих усыхающее дерево экономики страны.

Она и поныне проходит стадию начального капитализма, самого бесчеловечного и безжалостного, какого давно в мире нет.

Провозглашенная в России демократия - без справедливого и сурового правопорядка - хаос, путь в бездну.

Политические партии и группировки продолжают до хрипоты спорить о судьбах страны, а она, страна-то, корчится в удушливых объятиях криминального мира, празднующего пир на ее холодном теле.

А я?

Знаю, читатель любит мои книги.

Они по-прежнему печатаются большими тиражами. Издан шеститомник моих сочинений.

А фильмы?

Разве что по военным праздникам покажут ранним утром по ТВ «Годен к нестроевой», который я снял по своему сценарию еще в 1968 году.

О моих книгах, фильмах и сегодня пишут за границей. В Польше известный критик Анджей Янковски издал книгу «Проза Эфраима Севелы».

А для российских СМИ я словно и не существую.

Хоть выругали бы разок!

В родной стране – чужой.

- Быть может, причиной тому еврейская тематика ваших произведений?

- Не исключено.

Ксенофобия, русский фашизм расцветают в России буйным цветом. И власть этому не противостоит.

- А вернуться в Америку? Не собираетесь?

- Прошлым летом, не дожив трех месяцев до ста лет, в Лос-Анджелесе умер мой отец.

Порой думаю: а где успокоюсь я в этом мире, исхоженном мною вдоль и поперек?

 

Беседовали корреспонденты «РБ» в Москве Майя Немировская Владислав Шницер

https://www.youtube.com/watch?v=4hwf4isCFmE&list=PLFFC89E8BD461CB38