ПИКОВАЯ ДРАМА, ПРОИЗОШЕДШАЯ В ТЕАТРЕ ОПЕРЫ,ОПЕРОВ И БАЛЕТА В 1938 ГОДУ

Эти воспоминания написал Юрий Магаршак. А мне они были присланы друзьями.
 
Дамы и Господа. Поскольку обещанный на вчера Конец света не состоялся (так же, как торжественно обещанный Партией Большевиков-Ленинцев коммунизм за тридцать два года до этого не наступил), давайте, испытав коллективное и индивидуальное облегчение, поговорим о чем -нибудь радостном. Скажем об опере.
Не об опере, который ловит преступников по каждому телеканалу и каждый вечер, переходя из одного сериала в другой, меняя внешности и фамилии. А об опере, в которой поют. И которые кое-кто по старинке все еще посещает.
Гощу у Родителей. Слушаем прекрасно сделанный лет тридцать назад фильм по опере "Пиковая Дама", показываемый по телевизору. Хорошие голоса. Хорошие краски. Хорошая погода. Хорошее самочувствие. Идиллия, одним словом. И вот, когда Герман, которого играл (но не пел) знаменитый киноактер Стриженов, а пел (но не играл) не менее знаменитый тенор Анджапаридзе, пропел знаменитое: “Что наша жизнь? Игра! ” мой (тогда еще живой) папа вдруг оживился и вспомнил.
Вспомнил, как шесть десятков лет назад, в 1938 году, он был в Ленинградском Кировском Театре, в дореволюционную бытность Мариининском (которому, кстати сказать, его дореволюционную бытность великодушно вернули). Давали (как тогда говорили) Пиковую Даму, где партию Германа исполнял знаменитый тенор Печковский  (замечу, кстати, что, в отличие, например, от Италии, тенор в России может быть знаменитым, не более. Великим в России может быть только бас).
 Тридцать восьмой год, повторяю. Петербургская осень. Ноябрь уж наступил. Погода мерзейшая. Климат кошмарный. Жизнь, сами понимаете, в полной гармонии с погодой и климатом. Борьба с вредителями. Дружные всенародные подъемы следуют один за другим. Процессы над изменниками и уклонистами. Радость от марша, в котором идут. Сурово насупленные надбровные дуги. Бурные и самозабвенные ликования. Население, охваченное поголовной бдительностью. Бессонные ночи в ожидании стука в дверь. Здравицы Вождю. Ночные аресты. Десять лет без права переписки из коллективной могилы.
 И на таком жизнеутверждающем фоне разворачивается сюжет оперы, как бы занесенный из другого мира – мира нарядно одетых людей и нормальной жизни. С балами, на которых танцуют мазурки, и игорными домами, в которых выигрывают деньги. Без классовой борьбы, всенародных подъемов, приговоров врагам, радости от марширования, очередей у окошечка НКВД и коллективного ликования. Жизни, похожей на сказку, несмотря на помещение в психиатрическую лечебницу Германна и самоубийство Лизы . Которые сравнительно с реальностью, окружающей сцену со всех сторон, казались публике просто мелкими неприятностями, о которых она могла только мечтать. Да и то молча. Можно было даже сказать, что оба главных героя оперы сравнительно легко от жизни отделались. И в самом деле: им бы наши заботы! Я имею в виду заботы тридцатых годов. А, впрочем, и последовавших за ними. Вплоть до того светлого времени, которое жизнеутверждающе окружает нас с вами сегодня со всех сторон.
И вот, когда Германн-Печковский, в полном соответствии с либретто поставив на семерку и выиграв во второй раз за вечер (ну, а за все постановки оперы в совокупности, наверно, в двухтысячный раз) пропел знаменитое:
“Что наша Жизнь? ...
…он сделал паузу – знаменитую ПАУЗУ, известную всем Ленинградским опероманам как пауза Печковского,
во время которой зал замер, улавливая каждую вибрацию, каждый шорох и каждый нюанс тембра прославленного голоса, доносимого до самого последнего ряда самого последнего яруса; глаза затуманились,
а в мозгах (моего восемнадцатилетнего папы, как и пяти тысячах полушарий головных мозгов остальных зрителей) проносилось, как эхо:

Что наша жизнь? Что наша жизнь???…

и пространство между сценой и зрителями наполнилось чем- то неведомым и невиданным, делая зримыми не только звуки, но и тишину между ними - чудо, производимое настоящим искусством на его настоящих ценителей
и даже на настоящих невежд,
зал, повторяю я, сидел, как один человек, завороженно замерев и превратившись в одно суперживое существо,
ждал известного со школьной скамьи ответа на вопрос,
что же собственно есть наша жизнь,
не вполне совпадающий с марксистко-ленинским,
но в силу его классичности признанного кем-то,
не исключено даже, что лично Вождем,
безвредным и потому допустимым к публичному произнесению в арии.
 
А пауза меж тем все длилась и длилась. Вопрос
Что наша жизнь?
Что наша жиизнь??
Что наша жииизнь???…
вот- вот должен был разрешиться в полном соответствии с либретто и партитурой. И в этот самый момент, одним из тех, о которых Гёте сказал "Augenblick, Verweile doch. Du bist so schön!" (мгновенье, растянись, ты так прекрасно!) все вдруг услышали, как чей-то густой и раскатистый баритон с галерки четко пропел, идеально попав в тональность, ритм и настроение:
"Говно! ”
В зале, известном на всю страну не только, как альма-матер лучшего в мире балета, но также и феноменальной акустикой, начался гомерический хохот. Сменившийся бурей оваций. Потом опять хохот. Снова овация. И снова хохот. Какого в Императорских Театрах не было, наверно, со времени постановки комедии Гоголя "Ревизор". Смеялись все. Включая оркестрантов, хора играющих в карты и билетерш. За исключением Печковского-Германна. Который молча стоял посреди сцены. И тоже трясся. Но было не вполне ясно, от смеха ли.
А когда Великий Тенор Страны Советов все же пропел каноническое: «Игра» – как-то сумбурно и невпопад (а впрочем, как после такого вмешательства жизни в либретто пропеть впопад, я не знаю.,с какой интонацией вы бы пропели слово ИГРА после подобного кренделя, будь вы Печковским и окажись на месте Печковского?) в зале вдруг стало тихо. Так тихо, что было слышно, как скрипнули чьи-то кресло и сапоги. И видно, как кто-то, чеканя шаг ими, вышел из Царской Ложи.
Здание театра Оперы и Балета (традиционно употребляемых в этом словосочетании в единственном числе почему-то), разумеется, было мгновенно оцеплено Операми. Люди в штатском и в не штатском, с друзьями человека и без овчарок, искали врага народа, давшего ответ на вопрос: Что Наша Жизнь? - идущий в полный разрез с действительностью и ее высшей формой Диктатурой Пролетариата.
  Нашли ли этого баритона, а если да, то какое справедливое возмездие он понес, а также было ли заведено дело на сообщников диверсанта в партере, оркестре и на галерке, смеявшихся враждебным Советской Идеологии смехом, папа не знает. Известно только, что,когда сразу после Войны мой всё еще молодой папа пошел слушать Пиковую Даму в Кировском во второй раз, Печковский в театре уже не пел. Не было Николая Константиновича Печковского и среди фотографий великих певцов, когда- либо в театре певших.
 Исчез певец, словно его никогда не было в Кировском. Потому что в 1944 году Николая Печковского посадили. Но только ли за то народный артист СССР просидел десять лет, что, оказавшись на вражеской территории, пел для немцев, или же Печковскому припомнили также и паузу между словами Игра и Жизнь, сыгравшую наруку вражеской идеологии и позволившую пережиткам капитализма произвести диверсию смехом, отец не знал. Более того: многие годы об этой диверсии паузой и тишиной мой отец вообще никому не рассказывал. Вплоть до того времени, когда бояться расстрела за подобный рассказ было уже нечего, когда за него можно было получить семь-восемь лет лагерей, не больше.
Такая вот радостная история.
 А знаете, почему радующая? Не потому что конца света, обещанного российскими телеканалами, не было не только на всей земле, но даже в одной отдельно взятой стране. А прежде всего, потому, что, если сегодня во время исполнения Арии Германна в паузе на весь Мариининский или Большой театр, или даже всего лишь в зале какой-нибудь деревеньки в Сибири, куда с концертом приехали артисты из области, кто-то из зала в том же месте арии Германа, отвечающей на вопрос “что наша жизнь?” пропоёт, продекламирует или же прорычит то же самое слово, что зритель 1938-го года, так, чтобы слышали все, подобная провокация не вызовет ни аплодисментов, ни смеха, ни дружного скандирования всем залом этого слогана. А только недоумение.
Не так ли, Дамы и Господа?