Какова природа и назначение политической власти?

17 февраля 1600 года на одной из центральных площадей Рима был сожжён Джордано Бруно – выдающийся мыслитель и один из провозвестников нового научного стиля мышления. Философу вменялось то, что он не просто осмелился иметь мнение, отличное от позиции правящих кругов. Он открыто заявлял о нём в книгах и беседах. Одним из первых в истории Бруно учил о бесконечности Вселенной и множественности миров, утверждал, что Земля обращается вокруг Солнца, а не наоборот, иначе трактовал ряд теологических вопросов. Понятно, почему независимость мышления и сомнение в официальных догмах обеспечили ему смертный приговор. Значительно труднее разобраться в причинах, по которым этого вздорного и мятежного монаха, писавшего какие-то книжки и беседовавшего с людьми, боялись самые могущественные носители светской и церковной власти Европы. Ответ на этот вопрос, между тем, принципиально важен, поскольку он будет равносилен пониманию самой природы всякой власти от церковной и государственной до корпоративной.

Бруно же действительно боялись, и он это отчётливо сознавал. За месяц до сожжения на суде Инквизиции он заявил кардиналам, собравшимся для вынесения решения: «Вероятно, вы зачитываете мне приговор с бо́льшим страхом, нежели я его выслушиваю». Ещё более ярким свидетельством этой тревоги является то, что в день казни, водрузив философа на столб головой вниз, ему зажали рот с помощью загадочного приспособления, которое в архивах Ватикана зовётся «деревянными тисками». Бруно был известен своим красноречием, и желание заткнуть ему рот было столь велико, что Инквизиция осуществила это в самом буквальном смысле слова во время аутодафе. По иронии, именно жестокая расправа и мужество перед её лицом сделали его величайшим символом верности себе, свободы мысли и свободы слова.

Но почему рассуждения Бруно о неких отвлечённых материях спровоцировали такой ажиотаж? Пускай пик могущества католической церкви уже пять столетий как минул, её влияние всё равно оставалось колоссальным. Стоило ли этому исполину так заметно тревожиться из-за какого-то комариного укуса в виде очередного вольнодумца? Церковные иерархи, однако, лезли из кожи вон и покрывались холодной испариной не без причины. Если они и не понимали этого отчётливо, то по крайней мере нутром чуяли, что́ такое власть и на чём она держится. В первом приближении она представляет собой способность вызывать чужое повиновение. Но в гораздо большей мере власть есть чужая готовность повиноваться.

Эта оговорка, эта как будто бы непринципиальная смена ракурса критически важны. Они позволяют понять, что реальный объём власти лишь в ничтожной мере основывается на внутренних качествах обладающих ею индивидов. Основная часть этого ресурса не находится в их руках и не зависит от них. Власть пребывает за пределами её носителей и обитает в головах людей, по той или иной причине выбирающих покорность.

Вообразим светского владыку, церковного прелата или генерала, которые могут распоряжаться жизнями тысяч и миллионов людей. Поставим их теперь рядом с нижайшими из подчинённых им лиц. Если бы объем власти был непосредственно связан с тем, кем они являются, с их личностью и её качествами, мы должны были бы наблюдать существенные различия между наиболее и наименее полновластными индивидами. Но можно ли сказать, что генерал сильнее своего солдата, что он умнее его или обладает более удачным набором внутренних свойств? В каких-то случаях это может быть так, но во многих – нет, и как бы то ни было, различие это не в миллион раз и даже не в десять.

Стоит же низвести генерала до рядового, а рядового назначить главнокомандующим, как их влияние мгновенно изменится на порядки, хотя сами личности остались неизменны. Это справедливо для власти любого рода и масштаба: от семьи и дружеского круга до положения в корпоративной структуре. Власть – это внешний по отношению к индивиду ресурс, залегающий в чужих головах в виде готовности к подчинению, и хотя есть личные качества, способствующие его увеличению, не ими он объясняется.

Книги и речи Джордано Бруно, как и тысяч других, представляли большую угрозу именно потому, что прицельно били по хранилищам покорности в умах и сердцах людей. Альтернативное мнение заставляет задаваться вопросом, кто же всё-таки прав. Должны ли они занимать свои высокие места, если вдруг ошибаются, и нужно ли им, следовательно, повиноваться? Так ли прочно положение власть имущих, если кто-то дерзко и открыто высказывается против? Это поселяет червь сомнения, придаёт смелости, а потому объём влияния начинает таять в жарких лучах скептицизма, а насиженные троны – подрагивать. Власть уязвима для метко выпущенного слова, поскольку оно нацелено на чужую готовность подчиняться, на которой та зиждется. Однако каково происхождение человеческой покорности и почему она так глубоко сидит в нас? В поисках ответа на этот вопрос потребуется копнуть много глубже и обратиться к нейробиологии мозга и самой истории жизни на Земле.

Эволюционные истоки власти

Мы, люди, – один из множества видов, избравших социальную стратегию выживания. Существование в группе в противовес жизни в гордом одиночестве даёт нам множество преимуществ по части безопасности и добычи пропитания, а также значительно упрощает передачу генов потомству. Тем не менее в любых природных условиях либо все ключевые ресурсы, либо какая-то их часть крайне ограничены. Спрос неизменно превышает предложение, ибо спрос по определению бесконечен, как сама сила желания. Следовательно, даже внутри дружелюбнейшего из сообществ обязательно должна возникнуть конкуренция. Кто получит еду, а кто нет? Кому достанется больше, а кому – меньше? Кто займет самую выгодную территорию, получит лучший кусок, лучших партнеров или наибольшее их количество? Естественный порядок вещей даёт на подобные вопросы один лаконичный ответ: приоритетный доступ к благам жизни получает тот, кто сможет одержать верх в борьбе за них.

Преимущества совместной жизни, тем не менее, сошли бы на нет, если бы всякий раз велась война всех против всех и по каждому поводу возникал конфликт. Невозможно существовать, когда каждый божий день происходит новое выяснение вопроса, кто здесь самый сильный, самый умный, самый главный. Эволюция нашла элегантное решение: члены группы организуют между собой то, что в биологии называется турнирами. Они вступают в специфические состязания по определённым инстинктивным правилам, и по их итогам устанавливаются стабильные отношения соподчинения, рождается устойчивая иерархия, которая снимает необходимость в конфликтах каждый раз заново. Грубо говоря, достаточно один раз победить в турнире или их серии, чтобы некоторое время статус удерживался и не оспаривался другими.

Хотя с точки зрения строгой терминологии турнирных видов животных довольно мало, в расширительном смысле такие состязания в природе повсеместны и происходят на каждом клочке пространства. Турнир далеко не всегда представляет собой физическое столкновение, часто это лишь демонстрация силы в том или ином смысле. Но если до физического столкновения и доходит дело, турнирная агрессия отличается от других её форм тем, что помещается в ритуально-инстинктивные рамки. Она сравнительно редко приводит к серьёзным травмам или тем более смерти участников.

Когда два волка сгрызаются, чаще всего между ними быстро возникает понимание, кто победил – и проигравший ложится на спину, открывая уязвимые живот и горло, а победивший гордо отходит прочь. В большинстве случаев вся схватка проходит на расстоянии и ограничивается грозным рычанием, в ходе которого один из них терпит психологическое поражение и отступает.

Когда две коровы начинают бодаться, они не пытаются нанести друг другу максимальные повреждения. Нужно лишь добиться ясности, кто сильнее, и эта ясность наступает быстро, после чего статус одной понижается, а другой повышается. Как правило, эта перемена взаимоотношений между ними происходит навсегда и реванш уже не состоится. Насекомые, ракообразные, птицы, приматы – самые различные виды вынужденно организуются в определённую иерархию, в которой существа отличаются по уровню доступа к ресурсам, но вместе с тем вся группа не страдает от постоянных конкурентных конфликтов не на жизнь, а на смерть, заменяя их турнирами.

Именно здесь и можно наблюдать точку рождения феномена власти, которая появилась за сотни миллионов лет до возникновения людей. Власть есть продукт иерархии, и каждая ступенька оной соответствует определённому объему влияния, то есть чужой готовности подчиниться – например, смиренно отойти в сторону, когда старший товарищ решил подкрепиться. Объем власти альфы максимально высок – как турнирный чемпион он ожидает и почти всегда получает подчинение всех членов группы. Бетам, обладателям серебряной медали, подчиняются все, кроме альф, гаммам – все, кроме альф и бет – и так далее вплоть до самого низа, где расположились омеги с почти нулевым влиянием.

Биохимия и природные функции власти

На нейробиологическом уровне необходимая для выживания стабильность властной системы обеспечивается специальным набором механизмов. Это делают вшитые в нервную систему программы подчинения и особый набор веществ, которые их частично регулируют. Важнейшим из этих веществ является серотонин, который повышает эмоциональную сопротивляемость к негативным стимулам. По понятным причинам свойство стрессоустойчивости играет первейшую роль в способности бороться за статус и участвовать в конфликтах, а также сказывается на их исходе. Если дать проигравшим в турнире корове, шимпанзе или даже раку серотониновый препарат, они вновь ввязываются в бой с победителем, чего не сделали бы в противном случае. Тревожный звоночек в их голове смолкает, степень воспринимаемой угрозы снижается, и вот они готовы на риск и новую попытку. На втором месте в биохимии статусной конкуренции стоит тестостерон. Он значительно увеличивает озабоченность иерархическим положением и стремление его улучшить. Тестостерон при этом совсем не обязательно повышает агрессивность, а просто побуждает делать то, что – как представляется индивиду – нужно делать для защиты и улучшения своего иерархического положения.

Структура группы сохраняется в относительной стабильности за счёт того, что лишь у небольшого количества членов обнаруживается повышенная активность серотониновой, тестостероновой и других систем в мозге, отвечающих за упорную борьбу за место под солнцем. У большей части уровень мотивации довольно низок, а эмоциональная сопротивляемость недостаточна. В ходе социальных взаимодействий программам покорности ничего не противопоставляется – и те берут верх. Индивиды в группе потому склонны подчиняться, принимать своё положение и, кроме как в исключительных обстоятельствах, не предпринимают энергичных попыток его изменить.

С эволюционной точки зрения, это правильно и иначе быть не должно и не может. Если каждый окажется крепким орешком с наполеоновскими амбициями, то битва при Ватерлоо будет случаться по несколько раз за день на каждом повороте и совсем скоро никого в живых не останется. «Вертикаль власти» в природе должна быть устойчивой, а не сотрясаться от ежедневных революций, иначе всё сообщество ждёт неминуемый крах. Необходимость обеспечить постоянство подчинения иерархии настолько принципиальна для выживания, что некоторые виды сделали её ригидной и практически закрытой для перемен с помощью довольно грубых биохимических механизмов.

К примеру, если корова проигрывает на турнире, то всю оставшуюся жизнь при встрече с победительницей у неё резко падает серотонин, а у победившей повышается. Это означает, что она чувствует, как у неё начинают трястись поджилки и испытывает прилив неуверенности в себе. Триумфаторша, напротив, преисполняется дерзости, отваги и оптимизма. Как следствие, в коровьем сообществе не бывает мятежей и реваншей – властные взаимоотношения внутри любой отдельно взятой пары особей формируются фактически навсегда.

Иерархия и власть, таким образо