СУХОЙ АЙСБЕРГ

СУХОЙ АЙСБЕРГ

   В то время, а это было в 1977 году, я служил в особом отделе дивизии. Располагалась она  в  городке Майсен (прежнее название Мейсен) в Восточной  Германии.  Городок мне очень   нравился и нравится  до сих пор  за его узкие, чистые  выложенные брусчаткой улочки, цветы на балконах домов и ночную тишину.

   В субботу загустевшим вечером я направился в русское офицерское кафе, чтобы, как следует, оттянуться за прошедшие, взбаламученные дни. Была   надежда, что шеф не выдернет завтра в отдел. Он заболел, воспалились свищи. Воскресных дней для него не существовало. Шеф нагонял сотрудников в отдел даже тогда, когда не было работы. Его душа  не переносила пустые кабинеты, страдала и закипала, если не слышала шум пробегающих по коридору шагов, хлопанье дверей, стук печатающих механических машинок, раздирающих звуков телефонов.

   Кафе  находилось недалеко от забора, окружавшего воинскую часть. Войдя и осмотревшись, я выловил  свободный столик в углу, заказал пиво. Через несколько минут за этот же столик уселась молодая немка, возрастом, примерно, лет двадцать пять,  с худощавым лицом и большими, дымчатыми глазами.

   В кафе было шумно. Душно и плотно накурено. Дым скапливался вверху под потолком, а внизу шатались сквозняки. Громыхала музыка. Трещал и выгибался пол. Дрожала пивная стойка, заманчиво звенели бокалы, люстры ходили ходуном, раздавались оглушительные аплодисменты и «летали» улыбки. Лихо и задорно  отплясывали советские  офицеры.

   Горячо и яростно.

   Кафе наполнялось каждый вечер под завязку русскими и немцами. Особенностью кафе являлось то, что оно  кишело агентами КГБ и МГБ (Министерство Государственной Безопасности ГДР) и   являлось неисчерпаемым источником для подбора кандидатов на вербовку в качестве  агентов. КГБ заглатывало  немцев на  дружбе СССР и ГДР, шантажах, угрозах. МГБ исподтишка приглядывалось к русским и не упускало случая заарканить их на подножном корме: деньгами,  проститутками, которые валом закатывались в кафе в расчёте на  дармовое, русское гостеприимство. Неудобно было советскому  офицеру отказать и не угостить немку или немца, когда они говорили: разрешите на минуточку  присесть за Ваш столик. Минуточка превращалась в часы, а порой держалась до закрытия кафе. Распахивалась русская  душа, не мелочилась, получая в ответ благодарные слова, среди которых самым притягательным   было слово «Freundschaft» (Дружба).

   Примечательными были разговоры офицеров.  Говорили в основном о погоде, пиве... Но как говорили. Светские разговоры. Соблюдались приличия, заключавшиеся в том, что не стоило никогда высказываться и раскрепощаться в похвале, что немецкое пиво лучше русского. Что погода в Германии лучше благоприятствует укреплению здоровья, чем в СССР. Словом, остерегались сказать такое, что подало бы хоть малейший намёк на политическую неграмотность. Самой непатриотичной фразой считалась фраза о том, что немцы живут лучше русских. Побеждённые сытнее победителей. Это тотчас протекало по много петляющим «ручейкам», сливаясь в одну широкую «реку», и попадало к  шефу особого отдела, который тотчас загружал сотрудников агентурной разработкой, а заканчивалась она либо изгнанием сказавшего в Союз, либо застоем или понижением в звании. Редко распеканием.

   Великий Гоголь и не догадывался, что разговоры  в  городе N из «Мёртвые души», когда неприлично было в губернском обществе сказать: я вспотела, я плюнула, этот стакан грязный, а нужно было вывернуться словом: этот стакан нехорошо ведёт себя, когда вместо: я высморкалась говорили – я облегчила себя нос  -  не исчезли из обихода, а трансформировались.

Во времена Гоголя  слова (плюнула...) на губернских балах считались грубыми, не столичными. А в наше время подобные им глубоко не идейными.

   Это не абсурд. Приоритет идеологии создаёт выкидыши  похлеще. 

   Немка не обращала на меня внимания, а пристально рассматривала пляшущую толпу. Музыка замолкла. На короткое время  наступила тишина.  Потные партнёры отклеились и рассеялись по своим местам.

- Немцы  хорошо танцуют. Даже лучше, чем советские офицеры, -  бросила немка, обернувшись ко мне. – Ребекка. – Она протянула руку. Её ладонь была холодная, как лёд.

- Да, - небрежно бросил я и назвал своё имя. -    Они танцуют лучше.

   Ребекка улыбнулась, а у меня в груди, словно полыхнуло

   «Чёрт возьми, - спохватился я, – Это же неверная идеологическая мысль».

- Это не совсем так. Вы ошибаетесь, - заторопился я. – Советские офицеры это широкая натура. Если расшевелить -  не остановишь, пока не вытанцуется. А у вас  всё чинно, сухощаво.

   В груди опять вспыхнуло. Меня снова занесло на неправильную идеологическую мысль. Запутанный я не нашёл ничего лучшего кроме извинений.

- Не стоит извиняться, - раздалось в ответ, - Вы сказали всё правильно.

   «Что правильно, - залихорадило меня.- Самое правильное это то, что все танцуют одинаково».

   Открыв рот, я приготовился высказать  мысль о равновесии,  но не успел.

-  Я часто хожу сюда, - промолвила Ребекка, -  и думаю вот о чём. Надеюсь, что Вы  тоже думаете об этом. У Вас задумчивое лицо.

- Оно у меня вечерами всегда такое, - буркнул я.

- Да. Вечера нагоняют мысли. – Она замолкала, а потом встряхнулась. – Я же хотела сказать Вам, что  самое замечательное в жизни  чувство прощения. Оглянитесь вокруг. И Вам станет понятна моя мысль. У многих присутствующих здесь немцев отцы погибли на войне с русскими. Моего отца тоже убили русские. Но посмотрите. Между нами и вами нет вражды. Словно, и войны не было. Может быть, это внешне?

- Я не думаю об этом. Меня послали сюда служить. Хожу в кафе, чтобы  просто попить пива, потанцевать, - высушено ответил я.

   Её дымчатые глаза  внимательно осмотрели  меня.

- Может, выпьете, - предложил я.

- Не пью. От пива остаётся неприятный запах. А я женщина.

   Идеология мигом отлетела от меня, а Ребекка выставила локоть правой руки на стол и подпёрла подбородок.

- Мне в голову запала двуликая мысль. Вы её знаете.  Казнить нельзя помиловать, - сказала она, убрала локоть со стола, встала и направилась к выходу.

   Я вскочил, чтобы догнать Ребекку и спросить, в каком месте она поставила запятую:  казнить нельзя миловать, но в этот момент я  почувствовал сильную боль в боку. Открыв глаза, я понял, что во сне скатился с дивана и ударился о кресло..Я лежал на полу. Светился экран компьютера, в ушах гремела музыка, а перед глазами лихо отплясывали советские офицеры.

   В верхах уже зародились мысли о вводе советских войск в Афганистан, но я об этом не знал. После окончания войны в Афганистане меня тоже стали одолевать сны, но это были уже другие сны.