Как мы свергали социализм и что из этого вышло

На модерации Отложенный

После трагических событий на шахте «Распадская» некоторые приняли случайное за желаемое. Подрались несколько междуреченцев (то ли шахтёров, то ли нет) на железнодорожных путях с ОМОНом, подняли крик – ага, сейчас «берёзовая революция» начнётся. Функционер компартии собрал вокруг себя полсотни сторонников и прочитал им проповедь – значит, ждите скорых социальных катаклизмов. Возник пикет – кемеровский школяр вышел на десять минут с плакатом, потребовал свобод – ну, народ, стало быть, волнуется.

Однако правду сказал многоопытный Аман Тулеев: Кузбасс набастовался на сто лет вперёд…

На дворе июль. Месяц связан с той самой забастовкой 1989 года, начавшейся в Кузбассе, в Междуреченске, на шахте им. Шевякова. Политических спекуляций на тех событиях наросло, как тины в заброшенном пруду. Говорят, что в Москве каждый год в июле собираются некоторые особо видные участники. Рассказывают, как «крушили» социализм.

В моей памяти отложилось и другое. Это был праздник народного самосознания. Моим землякам хотелось жить лучше и не слыть быдлом. Но так жить, как сейчас, они не думали.

ПЕРВЫЕ ДНИ
То был июль как июль. Теплынь. Грибная пора. Временами налетали быстрые фиолетовые грозы и, отбомбившись в полчаса, исчезали, оставляя после себя парящий асфальт…

На площади перед Кемеровским обкомом КПСС жёлтая бочка с надписью «Квас». У газона, прямо под памятником вождю мирового пролетариата, зелёная туристская палатка. Перед первомайской трибуной, украшенной гербом СССР, вольно сидят и лежат рабочие кемеровских шахт. Они пришли сюда пешком с рудника, с тамошней площади перед райисполкомом – эта площадь показалась мужикам важнее.

Забастовщики выстроились в очередь за бесплатным питьём, бегают в туалеты. И скучают, отводя душу разговорами. Малолюдно. Разве что в проулке между зданиями КГБ и «Кузбассугля» тусуется группка любопытных иноземного вида, ждёт, когда ж наконец ребята начнут штурмовать «оплоты реакции»… Но всё тихо.

Десятидневная «июльская революция» пришла в Кемерово на излёте. В Междуреченске стачка разгорелась раньше. Её начали 80 горняков ночной смены шахты им. Шевякова. Они, поднявшись на-гора, не сдали светильники и самоспасатели, не разошлись по домам – вышли на площадь перед городским комитетом партии…

Настоящей столицей угольного края на то время стал Прокопьевск, куда съехались посланцы всех шахтёрских (да и некоторых нешахтёрских тоже) городов и где закипели митинговые страсти.

Штабом забастовщики выбрали Дом культуры им. Артёма. Говорили много и бестолково (областное радио вело прямую трансляцию). Обо всём – хотелось выговориться не только шахтёрам, заходили люди с улицы и рвали друг у друга микрофон.

В основном ругались на привилегии начальства, которое колбасу ест каждый день, и на дефицит. А дефицитом тогда было всё – и колбаса, и отдых в Сочи. И книги тоже были в этом ряду. И автомобили, даже «Запорожцы». И мыло – одна моя знакомая затеяла по случаю дефицита коллекцию. Представляете: коллекция мыла!

Собственно говоря, всё из-за этого мыла-то и началось: пришли междуреченские мужики в мойку после смены, а там ни куска. Между тем несколькими месяцами ранее горняки именно этой шахты им. Шевякова, предводительствуемые малость заполошным горным мастером Валерием Кокориным, писали в разные адреса насчёт своих внутришахтовых беспорядков. «Активная жизненная позиция» (вот вам формула прошлых лет – к активности во имя «перестройки» призывали всю сознательную часть общества) не нашла отклика в руководящих кругах, и тогда Кокорин со товарищи составил список требований из 21 пункта, пригрозив в случае невыполнения их забастовкой.

Требования – на четвёртом году «перестройки» – вновь проигнорировали, и мужики, с утра собравшись в толпу, поехали в горком за правдой.

В сущности, эти требования не выходили за пределы обычных профсоюзных: всё то же мыло и полотенца в мойке, беспроблемная доставка на работу, спецодежда. Разве что часть их выходила за пределы компетенции шахтовой и городской власти. Ещё в этом ряду пункт насчёт снабжения продуктами – снабжение тогда было централизованным, по фондам, составлявшимся в Москве.

Ну, ещё потребовали снять с работы директора – не справляется, дескать. Предложили вывешивать на всеобщее обозрение заработки многочисленных конторских работников – в них с долей справедливости подозревали захребетников, потому что на иных шахтах контора была многочисленнее подземников. И ещё прозвучало совершенно ПО-СОВЕТСКИ СОЗНАТЕЛЬНОЕ (хотя и полуграмотное по форме) требование к общественным организациям, вот оно дословно: «В ближайшее время обновить и задействовать, чтобы партком и профком были авангардами в нашей советской перестройке, а не плестись в хвосте».

В принципе похожими на это были и требования общекузбасской забастовки, сведённые днями позже в единый узелок в Прокопьевске. Чтоб митинговой анархии придать что-то осмысленное, там избрали региональный забастовочный комитет, по два человека от города, пригласив в председатели Теймураза Авалиани. Этот человек пользовался тогда большим авторитетом: когда-то не побоялся написать самому Брежневу о недостатках СИСТЕМЫ, за что чуть не попал в «психушку». А как пришли перестроечные послабления, коммуниста Авалиани за безусловную смелость и отчасти «упёртую» принципиальность избрали народным депутатом СССР.

Председатель был опытный человек с прошлым хозяйственного руководителя (начальствовал на объединении «Кузбассобувь» в Киселёвске) и привнёс рационализм в «кипит наш разум возмущённый». Требования бастующих были разделены на уровни компетенции: эти, мол, относятся к Центру, эти – к отрасли, те – уровень города или области. Принципиально важным стало, что уже в преамбуле предварительного соглашения между комиссией Верховного Совета СССР и стачкомом недвусмысленно снималась вина с бастующих – таковую возложили на власть.

Замечу, что никакой ПОЛИТИКИ, как она сейчас понимается, в тех требованиях не было. Были разве что какая-то окрылённость, народный подъём: вот он, «гегемон», наконец-то проснулся. И вот власть – пускай она выходит из кабинетов на «площади несогласия», мы с ней будем решать наши проблемы «здесь и сейчас».

Повторяю, все рассуждения забастовщиков зиждились на «социалистической платформе». Претензии были к партийно-государственной номенклатуре, но партия КПСС так и оставалась партией рабочих. Это, помнится, несколько позже специально отметил один из вожаков забастовки, электрослесарь шахты «Первомайская» (город Берёзовский) и будущий председатель Совета рабочих комитетов Кузбасса (он вскоре сменил Авалиани на этом посту и потом стал рьяным антикоммунистом) Вячеслав Голиков. Он вообще-то был беспартийным, но слыл весьма начитанным в классиках марксизма – очень уважал, к примеру, Владимира Ильича Ленина за острый и гибкий тактический ум (так и сказал в интервью газете забастовщиков – она появилась к концу года). И ещё был сторонником самостоятельности предприятий – тоже от начитанности и от близких контактов с земляком-экономистом с Черниговского разреза Мишей Кислюком, будущим, между прочим, губернатором, а тогда для всех просто Мишей.

Про самостоятельность и хозрасчёт (но ещё не про рыночную экономику и никоим боком про частную собственность на средства производства и, значит, про капитализм) тогда говорили много.

В народном понимании всему мешали проклятые бюрократы, которых развелось немерено. От них страдают и простые работяги, и руководители, которых не допускают до самостоятельности. И так во всех отраслях народного хозяйства. И на шахте – план. И на фабрике детских игрушек – план. И, представьте себе, даже в сельском хозяйстве, самом зависимом от колебания стихий, тоже планы и графики…

Короче, требования (включая самое радикальное и в то же время декларативное, потому что суть его мало кто понимал, – насчёт постепенного перехода к хозяйственной самостоятельности предприятий) составили, чтобы, имея их, встретиться с партийно-правительственной делегацией в понедельник, 17 июля.

ГОРНЯЦКИЕ ОБИДЫ
Общественные настроения тех лет были смутны, но интересны. Разумеется, «перестройка» (иначе, чем в кавычках, это слово я нынче не воспринимаю – непонятно, что оно значило ТОГДА, чего хотели достичь, уж явно не того, что творится СЕЙЧАС) была инициирована сверху. Синонимами «перестройки» были «ускорение» и «демократизация».

В плане «демократизации» поначалу разрешили альтернативные выборы в партийных комитетах. Одними из первых тут были кузбассовцы – избрав первого секретаря на партконференции в одном из сельских районов.

Наиболее понятным было всё же «ускорение». Сегодняшние учёные связывают в исторической ретроспективе наше «ускорение» (речь, понятное дело, о техническом прогрессе, который должен основываться на достижениях науки) с научно-технической революцией на Западе. Там, дескать, помог энергетический кризис, разразившийся в начале 1970-х годов. Именно тогда возникла потребность в радикальном обновлении технической структуры, в разработке и внедрении во все отрасли промышленности экономичных технологий, машин и оборудования.

Параллельно там свёртывали отрасли с низкотехнологической материально-технической базой. В первую очередь это касалось горнодобывающей промышленности и металлургии. Их либо обновляли, либо закрывали – как Маргарет Тэтчер британскую угольную отрасль.

Престарелая руководящая головка СССР и КПСС вовремя не восприняла этот посыл, они были «сами с усами». Или восприняла его с запозданием – у нас энергетического кризиса быть не могло. И безработицы – никто не собирался закрывать нерентабельные промышленные предприятия, они так или иначе были встроены в социалистическую систему хозяйствования. По принципу: раз в год мужику может потребоваться серп, так пусть и висит в чулане. А применительно к угольной отрасли: нужен для выплавки каких-то особых металлов уголь редкостной марки «К», значит, пусть будет шахта «Карагайлинская» (ныне, однако, закрытая).

И ещё важная деталь: ежели там, где вовсю шла научно-техническая революция, «работяга», постоянно учась, со временем вырастал в младший технический персонал, в «синего воротничка», то у нас было радикально наоборот: в шахту шли люди с высшим образованием. В школах шахтёрских городов и посёлков среди учащихся была популярна пословица «на наш век лопат хватит»: кончил школу и курсы рабочего обучения (КРО) – и получаешь на руки больше инженера.

Так что в забое можно было встретить не только заскорузлого мужика с семилеткой (а то и с начальным образованием) и двадцатилетним опытом умения работать лопатой, но и бывшего инженера-электронщика, врача, да того же горного инженера, которому не хотелось начинать жить со 120 рублей в то время, когда «работяга» стартовал с 300–400 целковых.

Добавлю сюда традиционно хорошее отношение к шахтёрам со стороны государства. Кто на первых страницах газет? Они – чумазые разработчики недр. В каких городах СССР лучшее снабжение? Естественно, в горняцких.

Теймураз Авалиани в своих записках о забастовке вспоминает 1950-е годы, когда в Киселёвске, куда он приехал с семьёй, в магазинах была благодать, как в нынешнем супермаркете: только мяса семь сортов. Плюс рыба и икра. В промтоварных универмагах шубы из натурального меха. Хочешь машину, «Москвич» или «Победу», – пожалуйста. В благоустроенные квартиры-«сталинки», цена на которые зашкаливает выше крыши, никто особо не стремился: памятуя крестьянское прошлое, держались за бараки, где у каждого стайка и приусадебный участок.

Зарабатывали шахтёры дай бог каждому, а покупательная способность тогдашнего рубля давала им обширные возможности. И, добавлю, ничего, кроме угля (плюс металлургия), от Кузбасса не требовали – такова была узкая специализация нашего региона, – взамен же государство давало всё, что нам нужно, от велосипедов до носков.

Но потом стали давать меньше. Критический настрой в обществе, накопленный за годы «брежневщины» (как мы потешались над его пятижды геройством), был потенциально более разрушителен, нежели мыслилось наверху.



Экономический кризис шёл рука об руку с социальным. А ослабление репрессивного давления родило «гласность». Не только «прожектор перестройки» или газетную критику бюрократии. Но и политические клубы. В Новокузнецке такой задумывался как «антиалкогольный», но понемногу стал обсуждать социально-экономические проблемы общего порядка.

В спектре общественных настроений и разговоров (в том числе кухонных, под водочку) было очень многое: от возможности многоукладной экономики при социализме до возвращения к историческим корням.

Наиболее интересным в Кузбассе был политический клуб «Рабочий». Названием подчеркнули, значит, кто в доме хозяин, кто в стране «гегемон». А хозяин и «гегемон», разумеется, народ – это ему принадлежат все средства производства. Данный постулат сомнениям не подвергался.

В сущности, июльская забастовка, оформившаяся в нечто осмысленное в Прокопьевске, стала концентрацией господствовавших в обществе настроений и дискуссий, которые велись на многочисленных в ту пору собраниях – партийных, профсоюзных, комсомольских. Костяком стачки стали коммунисты – традиционно самая активная часть общества. Среди членов рабочих комитетов их было (подсчёты Теймураза Авалиани) свыше половины. При выборах в областной Совет 1989 года большинство кандидатов от рабочего движения – коммунисты.

Тут, конечно, оговорюсь: среди остальных бродило много всякого тёмного народу. В том числе и не однажды судимые. В Кемеровской области, по негласной статистике, каждый третий взрослый имел в биографии судимость…

А дальше надо будет подчеркнуть разницу не только между непутёвыми шахтёрами и властью, но и между верховной партийно-государственной бюрократией, сохранившей привычку к абсолютному послушанию нижестоящих, и членами партии, скажем так, «низшего звена». В 1987 году ЦК КПСС призвал осторожнее отнестись к различным «самодеятельным объединениям» и тупо проводил эту линию всё последующее время. Номенклатура хотела иметь демократию без оппозиции, а свободу слова без критики власти.

ЧТО БЫЛО ПОТОМ
Протокол между забастовщиками и партийно-правительственной делегацией во главе с членом Политбюро Николаем Слюньковым был подписан в Прокопьевске. Он назывался «Протокол о согласованных мерах между региональным забастовочным комитетом Кузбасса и комиссии ЦК КПСС, Совета Министров и ВЦСПС». Дата подписания – 17–18 июля 1989 года. Кончался документ 35-м пунктом: «Установить действенный контроль с обеих сторон за выполнением настоящего решения».

Атмосфера, отмечает в воспоминаниях Авалиани, была взаимоуважительной, и это понятно – представители правящей партии, основой которой оставался рабочий класс, встретились с рабочими, которых выдвинула митинговая стихия (в непогрешимость «прямой демократии» тогда ещё верили).

Первые пункты памятных соглашений подталкивают не к свержению социализма (и даже не к «реструктуризации» угольной промышленности по рецептам Мирового банка, чуть не погубившим Кузбасс), они требуют от верховной власти наконец-то заняться экономикой. И общесоюзной, и региональной. Например, решить, каков государственный заказ на уголь – сколько его державе надо. И что делать со сверхплановым топливом – его на угольных складах к июлю 1989 года скопилось 12 миллионов тонн, около десяти процентов годовой добычи, того гляди загорится? Может, продавать японцам?

Ещё раз скажу: мало кто тогда (а также сейчас) толково представлял, что такое «региональный хозрасчёт», но о хозрасчёте всё равно заявили и поручили соображать, что это такое, Кемеровскому облисполкому.

Ну, добавим сюда общероссийские проблемы по стимулированию производительного труда, по установлению норм выработки в зависимости от условий залегания пластов и расценок за них – давно назревший вопрос, который вполне по разуму было бы решить если не в «Кузбассугле», то в Минуглепроме, которым руководил Михаил Щадов, хоть и чиновник, но человек уважаемый в горняцких низах.

Дальше шли «колбасные» требования. Впрочем, не такие уж и колбасные, хотя были там пункты и о мясе, и о масле, и о тряпках с бытовой техникой. О мыле, естественно, тоже: власть обязалась немедленно поставить в Кузбасс полторы тысячи тонн хозяйственного и столько же туалетного.

Вся «политика» началась после подписания всех протоколов и дополнений к ним. Когда вожакам забастовщиков стало нечем заняться. Январём 1990 года было принято постановление Совмина «О социально-экономическом развитии Кемеровской области в 1991–1995 годах». Именно тогда, когда надо было бы успокоиться. Но окрылённые всеобщим вниманием лидеры рабочего движения уже «подсели на иглу» политики.

Вслед за ними «подсели на иглу» и все мы, вроде зрелые люди, влюбившиеся, словно дети, в своих «рабочих лидеров».

Ох, каких только гонцов со всего света мы не видели у себя в Кузбассе в 1989–90–91-м годах! Корреспонденты информационных агентств, телевизионщики и газетчики суют микрофоны, целятся видео- и фотокамерами, депутаты Межрегиональной группы подсказывают ответы. Скромного замдиректора угольного разреза Мишу Кислюка газета «Лос-Анджелес Таймс» называет «экономическим гуру рабочего движения». Старший механик шахты «Капитальная» Саша Асланиди даёт интервью «Маяку». Электрослесаря Славу Голикова приглашают в Президентский совет. Бесчиновного Славу Шарипова зовут в Америку – посмотреть, какие у них условия труда в шахтах, – и подталкивают к мысли о создании Независимого профсоюза горняков вместо «государственного» углепрофсоюза.

А мы, повторяю, влюблены, как дети, в этих людей. Смотри, какие смелые. Какие умные. Как ценят свободу. Мы не видим их внезапно возникшей склонности к интригам и «подковёрной борьбе».

Вот «уходят» Теймураза Авалиани – после нескольких неудачных попыток «свалить» вынуждают его собственноручно отказаться от председательства в Совете рабочих комитетов (так стал называться стачком). Вот начинается свара в областном Совете – кто прав, кто виноват, не понять, все говорят, чтобы «вставить перо» оппоненту. Потом проходит чистка в печатном издании Совета рабочих комитетов – «Нашей газете», и первым оттуда вынуждают уйти Леонида Сергачёва, одного из идеологов забастовки и общественного движения, названного Союзом трудящихся Кузбасса Осерчавший Тулеев характеризует бывших стачкомовцев как новых бюрократов. Из народного доверия и обожания возникший слой управленцев, чуть что не их, мог шандарахнуть дубиной забастовки. И политика им теперь стала, как коту валерьянка.

В этом дурмане мы продвигаемся дальше и дальше. И вот возникает «крестовый поход» против коммунизма и советского строя. Конечно, изначально враждебной народу власть Советов объявляют не сразу – поначалу рабочкомовцы всего лишь отказываются от лозунга «Вся власть Советам!». А потом и от всего остального.

И вот уже нет Советского Союза, и не с кого спросить за невыполнение договорённостей и планов союзного правительства по улучшению жизни в Кузбассе. И областной центр Кемерово перестаёт быть шахтёрским – все семь наших шахт попадают под каток «реструктуризации», и город, а там и область становятся «депрессивным регионом». Всё это буквально через пять, максимум шесть лет после забастовки, закончившейся такими надеждами на лучшее…

ПОСЛЕ СССР
Всё туда двигалось. В эту «чёрную дыру». Понемногу: с «вольных» депутатских речей, с «демплатформы» в КПСС (и такой же «платформы» в нашем местном совете), с новообразованных партий, назвавших себя «демократическими». Вот они, «коммуняки», виновные во всём. Нужно покаяние. А не покаются – тогда запрет на профессию. И члены КПСС, чтоб не быть заодно с «преступной организацией» (построившей из разрушенной двумя мировыми войнами страны сверхдержаву, которой, прямо скажем, на последнем этапе существования сильно не повезло с руководителями), начинают массово избавляться от партийных билетов.

А уже избавившиеся от партбилетов лидеры рабочего движения выбирают себе кумира – Бориса Ельцина. Или он их выбирает? Грозят политическими забастовками противникам нового вождя. Один из моих друзей, сидевший тогда в кресле главного инженера угольного разреза, недоумевал: «Зачем бастовать? Такие возможности открываются для работы и для заработка!» Но уже состоялся августовский спектакль 1991 года. Компартии конец. И победитель Ельцин едет запивать победу на правительственную дачу…

Плодами «революции» воспользовались не те, кто эту «революцию» делал. Даже не рабочие комитеты, куда волна народного энтузиазма вынесла, скажем так, РАЗНЫХ людей. В 1992 году рабочие комитеты ещё есть, но вес у них уже нулевой. Функционеры «рабочего движения» (теперь это уже в кавычках) придумывают себе работу и разные конторы. Александр Асланиди на иноземные гранты становится главой Центра независимой журналистики, а ведь ни дня в профессии не был. А как гранты кончились, вроде снова ушёл в шахту – едва ли не единственный из всех. Валерий Строканёв по поручению какой-то строгой международной организации одно время наблюдал за соблюдением прав человека, сегодня бумажки пишет в местном Союзе правых сил. Вячеслав Голиков попытался создать Конфедерацию труда, не получилось, сейчас тоже функционер СПС. Юрий Рудольф становится торговцем. Геннадий Михайлец, посидев некоторое время главой областного углепрофсоюза, попадётся на спекуляции золотом и исчезает в нетях. Вячеслав Шарипов бросил Независимый профсоюз горняков и ушёл в бизнес. Михаил Анохин, самый интересный из всех, написал «Записки забастовщика» (не изданные). В них он переосмысливает (подчас очень сумбурно) то, что случилось в свете последних лет, и безжалостен к себе и былым товарищам…

И никто не делает попыток тряхнуть стариной и, скажем, возглавить «рельсовую войну» или, на худой конец, «Союз спасения Кузбасса», детище «госпрофсоюзов» середины 1990-х. В общем, заплыли жирком былые кумиры, и мы их забыли.

Более или менее заметны несколько лет были Михаил Кислюк и, как ни странно, Анатолий Малыхин.

Кислюк несколько лет губернаторствовал. Без, мягко говоря, успехов. А «государевым оком», то бишь представителем президента, назначили Анатолия Малыхина, понравившегося Ельцину. Дотоле он был известен голодовкой у «шахтёрского камня» в Москве, сердобольные московские бабульки собирали для вспомоществования несчастным шахтёрам деньги. И вот бывший ученик вспомогательной школы (газета «Левый берег» публикует его аттестат за 8-й класс – сплошь тройки, даже по физкультуре) оказывается в гражданских генералах, а спустя некоторое время и в докторах наук – хороши были раньше вспомогательные школы и их троечники…

Самостоятельность предприятий при Кислюке с Малыхиным становится самовластьем директоров. «Региональный хозрасчёт» (областная администрация под идею получает в распоряжение 10-процентную квоту всей промышленной продукции, произведённой в Кузбассе) оборачивается таким воровством, какого свет не видывал. Приватизация – «прихватизацией». И так далее.

И всё же прямо винить их в доведении до ручки Кузбасса (в 1995 году у нас начались невыплаты зарплат, подземные голодовки и «рельсовые войны», продолжавшиеся до 1998 года) я не могу. Всё шло как бы своим путём. В общероссийском русле.

Куда мы пришли за эти годы? Да вот к очередной аварии на очередной «Распадской»…

К полупьяной драке с омоновцами на железнодорожных путях. К полной апатии: «Кузбасс набастовался на сто лет вперёд».

Но всё же то было искреннее, такое душевное движение – помочь стране на крутом повороте её истории. Вот и помогли. Валерий Кокорин, первый забастовщик Кузбасса, ушёл с шахты им. Шевякова (позже она сама была погублена подземным пожаром), поселился в алтайской деревне и держит пасеку. Соседям не говорит, кто такой – боится, ещё отлупят.