Зачем спасать Европу?

Она сама себя довела. И мигранты тут почти ни при чем



Инсталляция американского художника Пол Маккарти в Париже (Фото: AP Photo/ТАСС)
 

Русский человек встрепенулся. Всемирная отзывчивость в нем опять заиграла. Сидят русские люди, теребят клавиатуру, спасают Европу. На этот раз — от мигрантов. Идеи просто кишат. Квоты, пулеметы, отмена пособий, выселение беженцев на родину, перевозка беженцев в США. Выставить заградотряды, позвать на помощь русских, кликнуть ООН и так далее разной степени адекватности.

Европа эти стоны и крики великолепно игнорирует, но русский человек все рвется ее спасать. Легче легкого найти этому желанию причины материальные. Русским эмигрантам в Европе действительно неприятно смотреть, как рабочие места, пособия, стипендии, все то, что они с таким трудом добывали для себя в течение десятилетий, в одночасье достается ни черта для этого не сделавшим мигрантам. Русским туристам, привыкшим культурно отдыхать в Европе, претит мысль о толпах нищих и небезопасных арабов и африканцев. Толпы, несомненно, нарушат благолепие.

Однако эмигрантов и туристов в нашем обществе не так уж и много. А Европу спасать рвутся буквально все. Зачем? Вернее, так: кого мы спасать-то собрались?

Была, конечно, Европа Данте и Мольера, Ньютона и Шекспира. Была — вот совсем на памяти наших пап и мам — Европа Кокто и Диора, Феллини и Сартра. Эти люди ходили по улицам Парижа и Рима, они, собственно, и составляли собой ту Европу, куда мы обречены рваться и «спасать». А сегодня?

Вот собрались вы поехать в Париж. Какой живой деятель искусства может встретиться вам в Париже? Ну, чтобы встреча с ним проняла бы вас до печенок? Чернокожий рэперБуба, разве что.

Хороших европейских кинорежиссеров можно сегодня пересчитать по пальцам одной руки. Хороших писателей — остался один Мишель Уэльбек. Да и то его только что демонстративно прокатили с Нобелевской премией, отдав ее совершенно бездарному его соотечественнику. Независимо ни от каких мигрантов, Европа сегодня — это культурная пустыня с редкими, доживающими свой век музеями и оперными театрами. Спасибо туристам — в том числе и русским, — что они еще существуют. Объясняется такое положение дел очень просто. Последние семьдесят лет вся эта часть света является оккупированной территорией. До 1989 года ее примерно пополам делили США и СССР, на сегодняшний день она полностью ушла под США.

Никакая культура на территории колонии не нужна, туземцы пусть кушают попкорн и смотрят голливудские фильмы.

Европейское искусство, убитое, по сути, поражением во Второй мировой войне, кое-как агонизировало вплоть до 80-х. Французские кинокомедии, Феллини с Бертолуччи, Фассбиндер и Далида позволяли надеяться, что здесь еще не все кончено.

Спасать Европу надо было в конце 80-х. Тогда еще что-то здесь оставалось. Однако отказавшись от левой идеи, мы добили все живое, что еще как-то теплилось на этой территории. Никакой альтернативы политической корректности более не осталось. Европа самостоятельно, при чутком руководстве США, кастрировала свое искусство, философию, творчество. Как-то так «само собой» получилось, что любая яркая мысль, любое нестандартное высказывание сегодня — это преступление против политической корректности, натуральной инквизиции наших дней. Гигантская анальная пробка на Вандомской площади, которую американский деятель Пол Маккарти подарил Парижу на Рождество вместо елки, — идеальный символ того, что американцы сделали и продолжают делать с Европой. Она, как мы видим, совершенно не против.

Так чего мы-то суетимся? Чего мы собираемся спасать? Анальную пробку от нетолерантных мигрантов?

На самом деле, наше желание спасать Европу — это чисто русский внутренний конфликт. Никакого отношения к реальной Европе он не имеет. С тех пор, как мы принялись учиться у европейской цивилизации, мы то и дело подмечаем, что наряду с достижениями научными, техническими и художественными, на этой территории процветают зверства, русской цивилизации совершенно не свойственные и просто непонятные.

Славянофилы, по доброте душевной, решили, что эта непонятная жестокость — симптом гибели Европы. Ну, ясно же, как божий день, рассуждал тот же князь Одоевский, если английский фабрикант заставляет ребенка работать по 12 часов в день, значит, с Англией что-то не так. А если — продолжал его мысль Достоевский — вся власть в Европе принадлежит Ротшильду, то Европе недолго осталось. Гибнет, старушка. Надо ее спасать. А кто же ее спасет, если не всемирно отзывчивый русский человек?

Между тем, зверства английских фабрикантов вполне уживались с гениальными романами Диккенса и служили для них материалом. Ротшильда воспевал Бальзакв «Человеческой комедии». Культура Европы вовсе не чужда европейским зверствам, она на почве этих зверств естественно произрастает.

Темную изнанку европейской цивилизации философ Лосев назвал «оборотной стороной Возрождения». И тут же проницательно заметил, что «никакой оборотной стороны и нет», что жестокость и достижения европейской цивилизации связаны воедино. Дальше он эту мысль развивать не рискнул.

Сегодня мы вновь убеждаемся, что хорошие дороги и комфортабельные поезда по расписанию, роскошные рестораны и высококачественные музеи рука об руку идут с трупиком несчастного сирийского мальчика, который сначала таскают по пляжу в поисках выгодного ракурса, потом размножают его фотографии, потом высмеивают в журнале «Шарли Эбдо». Высокий комфорт и запредельный цинизм — это и есть сущность Европы. Разделять их просто наивно.