Гомо-советикус

Я не очень люблю это выражение, потому что в нем есть попытка накрыть штампом то, что нуждается во вдумчивом анализе. Но героя моей заметки точнее не назовешь.

Получилось так, что дней десять у меня была возможность очень близко его наблюдать. Дело было на круизном теплоходе. И наблюдение это неожиданно для меня самого оказалось очень, ну просто-таки очень интересным.

Почему? Ведь хотя мои ровесники росли под его пение едва ли не с колыбели, но люди нашего круга никогда не воспринимали его серьезно – ни как певца, ни как общественного деятеля. Ну, разве что сочувствали немного как жертве антисемитизма – не баловала его власть званиями: народного артиста РСФСР (2-ая ступень после народного СССР) он получил только в 84-м, после Афгана, когда уже лет 20 был очень даже народным. Да и заслуженным РСФСР (третья ступень) стал только в 73-м. А до этого его объявляли так: "Исполняет заслуженный артист Чечено-Ингушской АССР Иосиф Кобзон". Советская власть не боялась насмешек. История с Афганом, конечно, заставила нас сплюнуть. Но куда обидней казалось участие в ней Розенбаума: тот не пел на правительственных концертах. Впрочем, времена были такими, что мы не были помешаны на сверхчистоплотности: когда весь цирк в дерьме, немногим удавалось оставаться в белом жилете с блестками на груди. Но вернусь к нашей встрече.

Началась она с сольного концерта Кобзона. Я заглянул туда случайно, ничего интересного не ожидая. И даже решил не садиться – послушаю минут пять и уйду. Сел я через три часа. И прослушал еще часа два. Думаю, больше мне такого услышать не придется. Кобзон пропел без остановки пять часов. И пел бы еще, если бы у слушателей оставались силы слушать. Он пел как дышал. Даже птицы так не поют. На следующий день всё повторилось. С той разницей, что я с самого начала слушал сидя. В общем, любой бы на моем месте заинтересовался.

И я стал наблюдать. И результаты этих моих наблюдений оказались очень интересными.

Прежде всего, оказалось, что не всё у Кобзона поётся одинаково хорошо. Поют ведь не горлом – поют душой. Когда душе созвучно то, о чем певец поет, получается вокальный шедевр. Когда просто голос выводит ноты, получается упражнение по вокалу. Душой Кобзон пел советские песни. Те, что были написаны людьми, преданно верящими в идею коммунизма. Здесь он был, как сейчас сказали бы, "в теме". Но пытался-то он петь не только их – всё, что было написано для голоса: народные песни, оперные арии, постсоветские шлягеры, бардовские песни, романсы и чуть ли не хоралы. Но всё это звучало у него не так ярко, тускловато звучало – ну, не пелся у Кобзона Окуджава. У Никитиных поется. А у Кобзона – нет. Не то устройство души. Не сыграешь "Лунную сонату" на барабане. Там где нужно было спеть любовную страсть, или нежность, или скорбь или даже просто иронию, голос у Кобзона звучал всё так же мощно и чисто, но душа не звучала.

Вот это-то устройство кобзоновой души меня и заинтересовало. Заинтересовало чисто профессионально – как психолога, уже в то время задумывающегося над этнопсихологией русского народа.

В смысле – советского, что, впрочем, одно и то же.

Самым интересным, что открыли мои наблюдения, был очень специфический симптомокомлекс этических регуляторов: представлений о хорошем и плохом, должном и недолжном. Друзья, близкие люди, если они – хорошие друзья, не могут быть плохими людьми, сама идея оценивать хорошесть или плохость "моих людей" кощунственна. Человек может быть бандитом или убийцей, но, если он – "мой человек", это совершенно неважно. Так, внеоценочно дети относятся к своим родителям. То же самое – и про "мою" страну. Если она – моя, то она не может быть хорошей или плохой, или, другими словами, она "хороша по определению". Что бы она ни делала. Как бы себя ни вела.

Такой вот советский патриотизм. Тут невозможно разотождествление, отстранение, взгляд со стороны. И поэтому невозможна и оценка.

И, понятно, что там, где человек не может отделить себя от "своего мира" – от своих близких людей и даже от своего государства, то он еще меньше способен к отстраненному взгляду на себя самого. Я – не повод для размышлений и, следовательно, не объект рефлексии и еще меньше – самокритики.

Вот такая "цельность натуры". И даже когда одна часть моего мира начинает враждовать с другой частью моего мира, это не запускает работу мышления, способную разрушить внутреннюю гармонию. Для моего героя в равной степени были моими и его еврейский народ и государство Советский Союз с его государственной политикой антисемитизма. Это не нарушало внутренней гармонии, даже при том, что жертвой этой политики становился и он сам. Цельность, внутренний монолит.

Как и любой подобный феномен, "феномен Кобзона" интересен тем, что он феномен не одного только Кобзона. Таких людей в советское время было много. Более того, хотя, по-видимому, и неосознанно, советская власть последовательно формировала этот симптомокомлекс, в том числе, и путем естественного отбора – убивая тех, кто был склонен к излишним раздумиям или к обостренному стыду. И добилась того, что в психической конституции гомо-советикуса к шестидесятым годам "комплекс Кобзона" стал занимать очень большое место.

К 80-м годам у большинства советских людей "моя страна" начала всё больше выпадать из состава "мой мир". Но сама по себе психическая конституция с неприкаесаемыми для мысли и стыда большими кусками мира, естественно, сохранилась. Она пережила и крушение СССР.

И сегодня в хоре КРЫМНАШ мы слышим именно ее голос. Мы не просто хороши, потому что мы – это мы. Мы вообще вне оценок. Мы над добром и злом. Нас нельзя оценивать. Потому, что мы – это мы.

Чем "комплекс Кобзона" плох? Тем, что очень опасен. Он лишает нас возможности познавать себя, то есть развивать коллективное самосознание. А без развитого самосознания мы слепы: не можем знать ни к какой цели нам нужно идти, ни какой дорогой. То же самое можно сказать и другими словами. "Комплекс Кобзона" не дает нам раскаяться в совершенных и совершаемых грехах. А значит – избежать наказания за них, которое без покаяния неминуемо.