ПРИСТЯЖНЫЕ...

ПРИСТЯЖНЫЕ...

   Возвратился Иван Степанович с отпуска. Побаловался месячишко в степном воздухе. Пополаскался в незамутненной, камышовой  речушке. Пропарился в душистой  баньке с лапчатым дубовиком - веником. Прогрелся на чистом  песочке. Поудил рыбку литую, как свинец, один раз  метрового сома на лягушку прихватил, да клешнёвых  раков понатаскал. Словом, не поскупилась  природа на щедроту и  благодать. По полной программе здоровья  отпустила. Через край не пролила, а в меру наполнила. Сберечь бы теперь. Жара малость обкалила, да мобильные звонки от старшего сына поскубали, а сейчас прохлада освежила.

   Вышел он на балкон. Три сигареты за раз. Четвёртая не пошла. Заискрилась и кувырком вылетела. Легкие, как пузырь вздулись и грудь, будто на распорки поставили.  Солнце лучит. Деревья шелестят и  дышат. С неба синева падает. Воздух играет. Ветер полошит, как парус. Вокруг жизнь. Не отгораживается. Не прячется. Кругами не ходит. На засовы не застёгивается. С любой стороны вход свободен. Заходи! Бери, сколько хочешь! Имеешь право!

   А голова, словно отделена. Как срубили её. Тяжесть на плечах Иван Степанович чувствует. Вроде голова. В голове как бы что-то должно скрестись, а не скребётся.  Как же это называется? То, о чём ему вчера говорили. Напруживается, ломит память, а вытащить слово не может. Словно выкачали память. Смутно вспоминается, кажется в рассказе Чехова:  учитель географии что-то  не нашел на географической карте, слетело с памяти и с ума сошел. Полоснул острый  страх Ивана Степановича. Это, когда моментально срываешься с места, которое кажется тебе тёмным и закрытым,  и тебя что-то толкает: бежать, а что, почему, от кого и куда непонятно. Такой страх проходит быстро, но мысль о нём заседает прочно, и если  мысль сразу не выбить, то спотыкаться об неё будешь долго. Подмяла мысль Ивана Степановича: не оказаться бы на месте учителя географии. Вспомнить бы это слово. Закупорились мысли. Тыкаются по углам, а то слово найти не могут. По голове молотком бы стукнули, чтоб на время погасить сознание. Под ледяной душ. Пробилась память. Вспомнил. Вздохнул, а сердце в разнос пошло. Тук, провалится, как в бездну, сейчас вырубится, потом  рванёт  из груди, словно выбиться хочет. А если вывернется, как же его ловить и обратно осадить.

   Взвизгнув, влетела во двор «Скорая». Высыпались два врача. Курнули. Щелчками отбили окурки в песочницу. В подъезд нырком. Выскребли из соседнего подъезда Сергея. Не на землю сам опирается. Волоком тащат. Пена со рта хлопьями летит, как у загнанной лошади. Мать вслепую следом. Не кричит. Выдохлась от крика. Сергей чуть ли не каждый месяц в Шахово на койку уляжется. Как высвободиться от ломки, так и за ворота. Почернел, затвердел Сергей. Обломал героин. Содрал мысли. Чувствует он что-нибудь? Или  чёрная туча на душе. Может уже отвалилась душа,  отделилось. Панорама голов с  балконов. Любопытно: довезёт ли скорая до больницы? Успеют ли врачи откачать? Накипело: чтоб ты…, колешься, шприцы с кровью под балкон бросаешь, а если ребёнок найдет, примет за игрушку и нечаянно уколется? Вымелась со двора «Скорая». А выскочит ли Сергей? Или выветрится из жизни?

   Вчера Иван Степанович ходил в квартиру сына. Марина – жена сына - в лёжку. Поперёк кровати. Голова с одной стороны, ноги – с другой. Не та Марина, какая на свадьбе была. Искрилась лицом, а сейчас  зачугунела. Глаза в улыбке разбегались. А сейчас? Язык отвис. Губы от ломки покусаны. Словно, клещами их рвали. Окно открыто, видно, как на детской площадке жизнь катится, а тут застопорилась. Застыл взгляд Ивана Степановича на Марине. Окно распахнуто. Пятый этаж. Тараном её с этажа. Ноги прилипли. Будто гвоздями к полу пришили. Отодрать не может. Жена прибежала. Она врач. Промассажировала грудь, в рот подышала. Снова скорая. Подняли жизнь. Забормотала. Слово – минута перерыва. Другое слово комкается в горле, язык вытолкнуть не может. Вздувается горло, как зоб. Проткнуть иглой и как воздушный шарик лопнет. Нужно наклоняться ухом, чтобы услышать её. «Где сын?». «Десять суток, - вдохнула, замолкла, -   за  наркотики, - выдохнула, - когда вы, - не слова, а шорох, - в отпуске были». Её тоже с сыном забрали и в госнаркоконтроль, и выпустили. «А почему? Её, как и сына отгородить нужно от семилетней дочки. В наркотическом опьянении голова может скрутиться. Вон в окно или сама, или вместе с…»

   Мотнулся Иван Степанович на машине в контроль. Возле контроля чёрный увесистый джип, белая иностранка вполовину джипа, отливающая, как зеркало. Кабинет. Всё блестит, сверкает, переливается. Роскошь. За чьи деньги? Глупый вопрос. За твои деньги, Иван Степанович, и таких же, как ты.  Служивый синюю шариковую ручку между двумя пальцами крутит, как пропеллер.  Процедил: здрастье. Понятно, почему процедил: таких, как ты, Иван Степанович, ходоков не мало. В твоём доме шесть подъездов и в каждом по  обломку: алкоголик или наркоман. «Ваш сын согласился на пробу, она нет, - кидает служивый. - Его и закрыли, а её отпустили». «Как так? Почему её не проверили?». «Не имеем права заставить силой, - неуверенно отвечает служивый, - добровольно». Захлестнули Ивана Степановича распаренные мысли, не обратил внимания: почему неуверенно? Потом вспомнит.  «Так  дочка. Нельзя её с матерью оставлять». «В следующий раз  что-нибудь придумаем». Служивый настороженным глазом присматривает через окошко за джипом. Он недоволен: джип вопросы не задаёт, а тут кто-то топчется, с вопросами лезет. Иван Степанович Д так дверью  хлопнул, что она чуть с петель не слетела. Отыгрался на доске. «Эй, мужик ты двери то не ломай. Не имеешь права. Полицию вызову и закроют почище, чем твоего сына». Слова вслед, а не наперёд сказаны.

   Куда же теперь? Решиться на то, что Димка, сшибающий деньги с городского рынка, зажимающий со своими подельниками продавцов, бывший друг сына,  предлагает: дядь Вань, подвал готов, Марину и его я со своими ребятами в наручники пристегну, ведро воды поставлю, на сухую переломаю. Нет. Не всё еще с инстанций вычерпал. В отдел по делам несовершеннолетних с Мариной. Вытащил её на виду дома, не подумав, что найдется язык, донесёт внучке: дед твой маму твою таскает, она наркотики продает. Донесли через неделю. Только не взрослые, а дети. Им в ушки родители пошептали. Слава Богу, что внучка не осмыслила, и Иван Степанович по этажам прошелся.

   Кирпичное тяжеловесное здание. Медная табличка «Отдел по делам несовершеннолетних». Бьёт в глаза слово. Выходит, что есть у нас дела несовершеннолетних. Что за дела? Много их? Может переменить: отдел по делам родителей. Да ведь суть не в том, как назовешь. А в «творчестве» родителей. Инспектор: в  форме, всё пригнано, вычищено, выглажено. Образцово. Пример для подражания. Не суконный вахтёр в магазине, зыркающий за покупателями. Протокол. Инспектор к Марине. «Вы употребляете наркотики?». «Да, четыре года, героин». «Вы можете воспитывать дочку?».

«Не могу». «Протокол подпишете?». «Да». «Если я в следующий раз приеду, и дочка будет у вас, заберу в приют». Вот оно это слово, которое пытался вспомнить Иван Степанович на балконе. Не молотком его ударили по голове, а словом. Развернуло «приют» воображение, застрочило, вырвалось и понеслось на волю. Длинный, длинный коридор, словно  бетонный туннель, темнота, деревянная лавка и скорчившись на ней внучка. Распахнулись двери и  из них ком крика и визга по коридору покатился. Проглотил внучку. Где же искать её? Добивает коридор  Ивана Степановича. «Ты же женщина, инспектор», - думает он, слово не выпускает, в зубах держит, как бы хуже не пошло. В инстанциях не нужно спорить. В инстанциях надо уметь лавировать.  Чиновник может вздёрнуться, если твоё  слово поперёк его слова. Марина подписывает протокол, кивает головой: согласна на приют. «Вы дедушка подавайте на лишение родительских прав, - протокол ныряет в бездонную с блестящими застёжками папку. - Иначе заберём внучку». «Вы вначале попробуйте найти её, а потом забрать». «Не глупите, - вспыхивает инспектор. -  Вы же нас поймите. Мы не всесильны. Что положено по закону, то и делаем. Идите в опеку».  А что она сделала? Слова Марины на бумаге закрепила. Доказательства. А помогут они? Или блестящие застёжки быстрее поржавеют, чем они свет увидят, да ещё против инспектора и Ивана Степановича обернутся.

   Года три назад был Иван Степанович в опеке. Не решился на лишение родительских прав. Думал: любит сын дочку, не добивать, лечить нужно. Да тогда он и не знал, что жена сына по той же дорожке пошла. На следующий день – поход в опеку. Нервы накалены. Пятый этаж. Иван Степанович и жена. Инспектор, меблированный стол, телефоны, крутящийся стул: всё готово для работы и предметного разговора, напутственной, задушевной беседы. «С вашим  сыном нет проблем, он под контролем, стоит на учёте в наркологии, она -  нет, - сожалеющий вздох, легкое колыхание воздуха. - Если б стояла и она, тогда  вы смогли бы без проблем забрать внучку, и держать её у себя до суда, сейчас нужно потерпеть, мы поможем, подключим «Центр мать и ребёнок». Гладкие слова, выложенные в отутюженную уставшую речь. Иван Степанович: так вчера же она призналась, и инспектор записал, и она подписалась, что употребляет героин и не может воспитывать дочку. Поставьте на учёт. Инспектор:  не в нашей компетенции. Легкий, воздушный вздох и глаза в стол. «Что же выходит? Она может у нас в любое время забрать внучку?». «Да, но я вам посоветую. Вы, когда она забирает, вызывайте нас, инспектора по делам несовершеннолетних, и мы приедем. Если она под наркотиком, заберём её и внучку». «Так Вы же внучку в приют заберёте». «Когда забирать будем, подумаем. Может, у Вас оставим. Вы же, надеюсь, не судимы». «Я внучку не отдам». Обрезали Ивана Степановича. «Не имеете права. Вы лучше  договаривайтесь, чтоб не было скандалов».  «С кем?». «С невесткой. Не травмируйте ребёнка. Мы на недельке заглянем. Побеседуем с ними». «На недельке. А сейчас?». Да ты что, Иван Степанович, совсем ослеп. Стол завален  бумагами и каждой бумаге нужно дать ход: прочитать, вдуматься, наметить перспективу… Они же бесправные, как и ты. Смотрит Иван Степанович на инспектора и отводит взгляд, потому что читает в её глазах:  прибежал, примчался, а где ты раньше был, упустил сына и невестку, а сейчас у нас помощи просишь, да ещё винишь!  Молчит  Иван Степанович. Прицепился взглядом к окошку на пятом этаже. В госконтроле не цеплялся. При разговоре с инспектором по делам несовершеннолетних тоже. А тут прилепился. На себя меряешь? По лихой закрутке жизнь шла, а сейчас в обратную сторону стала раскручиваться и кочковатым сознание стало. Мысли, как змейки пытаются между кочками протиснуться, проскользнуть и откатываются в прошлое, а прошлое не выгребешь  и  не исправишь. Не тетрадный лист в полоску, чтоб другие слова вписать и знаки препинания переменить. Всмотрись.  Не на пустом месте рос сын, а на твоей бурьянной душе. Он живое  отражение твоих ошибок прошлого.

   Плевать Иван Степанович на твои думки. Может, они и правильные, верные, да только крутятся они вокруг тебя. Отведи их в сторону. Не то снова запетляешь.

   Вечер. Звонок. Сын. Выпустили. Обросший. На мякоть не похож. Глаза свежие. Слова не прыгают. «Дайте пять тысяч». «Зачем?». «Я паспорт заложил. Выкупить нужно. Без него на работу не могу устроиться». «Врёт, не врёт – трудно понять». «Всё бросаю, отец». «Хочется верить. Сколько раз обещал. Тут от сигарет не можешь отказаться, а он за десять дней от героина?». Вера ломает сомнения. Блеснул колючий взгляд сына. «Ты вчера, отец, с инспектором силой заставили Марину подписать протокол. Мы в суд на вас подадим. Имеем право по закону». Дверь грюкает. «Опять лечить и его, и её. Кодировать. Сколько раз. Может в этот раз повезёт?». Вспыхивает надежда, дальнейшие мысли, как пауки сцепляются. «Гараж уже продал. Да, хрен с ним.  Конуру сохранить, а душу выкинуть. Дачу. Такая же конура. Кирпич и доска. Кирпичом и доской от сына огородиться».  Рассуждаешь правильно. Только  в душе крючок сидит.  «А если не вылечат? Деньги не ветер, а внучке? Если не поправлю, то либо учесть Серёги, либо тюрьма. Мне уже в полиции на ушко: два кандидата на посадку. Так почему же не закроют её сейчас?». Догадался Иван Степанович. Марина – ценный кадр для полиции. Сдает. Вот и открылась неуверенность служивого. Когда завяжут всех, тогда её и закроют. А сейчас нецелесообразно отправлять её на посадку.

   «Как же пробить стену? Уже пробивал с начальником криминальной полиции. Погонник с тремя средними звёздами. Уволили его. За что? Язык горожан на слухи тёртый и многословный: не чистый, заслюнявился, не угодил, крышевал…».  Одно Иван Степанович знал точно: выборочно закрывал. Часто встречался с ним. Крепким казался он. Родного брата за наркотики посадил.  «А вот стреножили сына и Марину  где-то год назад с погонами помельче. Прилетел трёхзвёздный. Помельче разогнал. Сына на отсидку  в Чехов. Марину домой. На вопрос: почему отпустил? – ответил: пожалел внучку твою». Ивану Степановичу ещё бы тогда присмотреться к Марине. Может быть, успел бы перехватить шприц. «А если  городского прокурора пристегнуть, друзья помогут. Эх, Иван Степанович. Глуп ты. Кого только не пристёгивал. Зачем на них смотришь?  На себя, на себя. Ты никогда не подвергал свою веру в себя сомнениям. Неужели до сих пор не понял, что  сам всю жизнь пристяжным шел».

   Закатное солнце скатывается за макушки деревьев. «Летний вечер скользнул в палисадник», - пела мать. На балкон сваливается темень.  Руками не разгребёшь.  Много жизни вокруг, бери, сколько хочешь, сколько утащить сможешь,  имеешь право…