Трагедия Ленинграда

Девочка выживет, жизнь ее без родителей будет очень-очень трудной, но она вырастет, родит двоих детей, и однажды, в мои лет десять, глядя хронику в «17-и мгновениях», я спрошу ее: «А твою маму так же везли?» И она будет молчать минуту, прежде чем сможет ответить: «Так же».

В 2000-м я в первый раз повезу ее в Париж, через год — в Нью-Йорк, потом в Лондон. Мы проедем на машине пол-Европы, она увидит Венецию, влюбится в теплый Крит, куда мы будем ездить каждый год последние 10 лет. Она всю жизнь будет не любить зиму и бояться холода, потому что холод — это смерть. Она всю жизнь не сможет расстаться с недоеденными кусочками хлеба, будет тщательно складывать все остатки в пакетики на «потом доедим», а я, заезжая к ней домой, буду время от времени эти пакетики с засохшими кусочками, пряниками и печеньями тихо выгребать и выкидывать.

А потом в середине ноября прошлого года у нее вдруг заболит спина, и окажется, что это аневризма аорты. И она умрет 11 декабря в московской больнице. И с этого дня меня все время будет мучить дурацкая мысль, что она умерла в госпитале от ран и от голода — потому что после операции 19 дней ее могли кормить только через капельницу. Она меня и сейчас мучит — мысль о том, что блокада ее догнала.

Она никогда не праздновала дат, связанных со снятием блокады. Никогда. Нет, она, конечно, была рада, что блокаду сняли, но лично ей, к сожалению, нечего было праздновать. И когда ей присылали официальные поздравительные письма, это было несколько дней мучительных даже не воспоминаний, а проживаний по новой того ужаса: «А в декабре пропал наш кот Бесик. Я спросила у мамы, куда он мог деться, а она сказала: наверное, поймал кто-то из соседей и съел. И я вот думаю, она же не сказала бы так, если бы мы сами его съели, да? Она придумала бы что-нибудь, соврала бы... И я наверняка запомнила бы, если бы мы вдруг в декабре ели мясо. Но я не помню, чтобы мы хоть раз ели мясо... А про папу она мне так и не сказала. Только однажды, когда уже не вставала, заплакала: я умру, а тебя в детдом отдадут. И я тоже заплакала».

Я не знаю, что было бы с жителями Ленинграда, если бы его сдали. Наверное, немцы там всех поубивали бы. А может быть, не всех. А может, они просто не вошли бы в город и так и стояли бы кольцом, дожидаясь, пока там все вымрут.

Но я не понимаю, почему это нельзя обсуждать. И я по-прежнему не понимаю, почему к началу блокады продовольствия в городе было на 10 дней. Почему «стратегический запас» оказался гнилым и пожранным крысами. Почему людей поделили на категории (да, да, моя бабушка была «иждивенкой», а ее дочь — ребенком, им полагались те самые 125 грамм, и даже увеличение нормы в декабре, январе и феврале не смогло остановить процесс умирания 39-летней женщины). Почему партработники отъедались в санаториях (есть горделивые докладные о том, что за годы блокады не умер от голода ни один партработник), а старики, женщины и дети мерли сотнями тысяч.

Трагедия Ленинграда — это вовсе не то, чем можно гордиться, это запредельный ужас для людей и позор для страны, власти которой, кстати, это всегда понимали, потому и пытались долгие годы скрывать его масштаб.

И мне до слез жалко эту девочку, хотя она выжила и, я надеюсь, в конце жизни хоть немного, хоть иногда была счастлива.