ПРАЗДНИК

   Вечером, перед  Днем Победы, Виктор позвонил товарищу по «Вышке» (ВШ КГБ) Володе Сидорову, поздравил с наступающим праздником и спросил.

- На парад пойдешь?

   Ответ оказался другим, чем  предполагал Виктор.

 - А помнишь, как мы на четвертом курсе в «Вышке» охраняли парад? – спросил Володя. -  Наши девчата уже и стол приготовили, а мы вокруг Красной площади  шныряли и шмыгали, как бы чего... И без хмелька в глазу. И с барабанными желудками. Такими злыми были на мавзолейскую команду. Как Генка Сибиряк  тогда ругался: на охоте Брежнев закладывается в водочку «Зубровка», а на парадах с сотоварищами  тоже и употребляет, и закусывает. Его за эти слова чуть не фукнули из «Вышки». Кто-то из наших шепнул.  Мать твою…

   Виктор отодвинул телефон подальше от уха.

-Ты что в «Вышку» опять хочешь? – спросил Виктор, выслушав многоэтажные переборы.

- Я вообще был бы рад, если бы туда не попал. Какой – то черт зацепил меня и поволок в неё. Был бы пахарем в совхозе. Я же работал прицепщиком во время школьных летних каникул. Пыль, соломенная труха за шиворот, колется. Зато было поле. Никаких окопов. Ладно. Отпахался в другом месте, где был и грех, и смех, и горох, и свинцовый гроб. Все, что нужно человеку в жизни, чтобы он знал, что живет он, но не вечно. О чем спрашивал?

- На  парад пойдешь? Или в своем домашнем окопе просидишь?

   Володя помолчал, а потом, словно не слышал его вопроса, спросил.

- Куда?

- Ты что до сих пор уши от афганских пробок не очистил? Парад смотреть. На Красную площадь или в своем подмосковном  городишке встречать Победу будешь?

- Нет, - ответил Володя. – Ни туда, ни сюда не пойду. На Красной площади красиво и страшно. -  Он помолчал. – В моем городке также. Красиво и страшно. Понимаешь, мать твою…

- Что ты орешь? Наутюжился уже? Что красиво и страшно?

   Володя снова оказался вне темы.

- Пока в норме. Я сварщика вызвал и дверцу холодильника заварил. Поспешил. Я же человек. То принимаю решение, то отменяю его.  Золотую середину не могу держать. А она в том, что не нужно ничего не принимать и ничего не отменять. Вот сейчас собачусь с этой железякой,  думаю слесаря вызвать, чтоб он дырку в нем размером с бутылку сделал. Противоречив человек. Все делает наперекор себе. Не веришь, что холодильник заварил? Тогда валяй ко мне.  Вдвоем мы его автогеном разрежем или на месте, как врага расстреляем.

- Ерунду не неси. Скажи, почему на парад не пойдешь смотреть? Боишься?  Думаешь, что взорвут и осколочную прическу сделают.

   Володя хмыкнул и, видимо, улыбнулся.

- Взрывали, но, как видишь, жив. А ты не понял мои слова. Эх, - вздохнул он, - парень, парень. И чему тебя учили. Красиво на Красной площади, а почему красиво, наверное, понимаешь. Все блестит, сверкает.  Музыка рассекает, флаги трепещут, брусчатка трещит от строевого шага  и прочее. А страшно почему – не понял. Там же будут железяки  -  громадины с рылом, лязгом и ревом тащиться по площади. Кому – то любопытно, кому-то интересно, кто – то гордиться станет. Все по накатанной дорожке. Все правильно на сегодняшний день. Из-за бугра выглядывают, а засечки им сделать нашим парадом не помешает. -  Он  помолчал. -  Мне  не хочется видеть эти железные  рыла, Вить, вспоминать  лязг и рёв. Эта песня уже не по мне. Написали ее давно. И композиторы те же самые остались.

- Ну, - протянул  Виктор, - в твоем городке тоже красиво. В уменьшенном масштабе, но почти тоже самое. А почему страшно? Там же  лязгать и реветь не будут, если ты, конечно, не отобьешь у кого – то танк и не выкатишься с ним на площадь.

- Знаешь что, - ответил Володя. – У меня предложение. Я дома один, жена с детьми уехала отдыхать. Ты не против будешь, если я приеду к тебе. Сходим в твоем местечке на парад, и я покажу тебе, что именно страшно.

   На следующий день, когда жена Виктора Настя с внучкой уже ушли на парад, приехал Володя. Ещё не состарившийся, сохранивший выправку, но с постоянно мелко дергающейся правой рукой, которую он старался всегда запрятать в карман.

   В руках Володи была большая сумка.

- Зачем привез водку и закуску. У меня хватит, - сказал Виктор.

- Размечтался, - усмехнулся Володя. – Я же тебе говорил вчера, что холодильник заварил. А в сумке я притащил тебе подсказку.

   Он расстегнул сумку и вынул костыль.

- Какая это подсказка и к чему. Это же костыль? – с недоумением сказал Виктор

- Мыслить еще не разучился. Молодец.  Костыль. Из дерева. Нижний конец в резиновом башмачке, а в нем гвоздь, это, чтобы он в землю входил и крепче держал костыль. Специально заехал в магазин и купил.  А зачем купил и привез, сам поймешь. А теперь по стопарю, - сказал Володя, - освежим наши протухшие мозги, душонку разогреем, кровь разгоним, чтобы она кипела и бурлила,  и, - он вдруг так рявкнул, что у Виктора затрещало в ушах, -  марш – бросок к Победе.

   От  дома Виктора  к центральной площади, где должен был проходить парад, идти было недалеко.

   Когда они вышли из квартиры, Володя спохватился.

- Костыль то забыли. А возвращаться – дурная примета. Ладно. Вперед.

   Они прошли мимо большого многоэтажного кирпичного дома, который жильцы близлежащих домов назвали почему – то «Пентагон», о чем Виктор и сказал Володе.

- Пентагон. А почему он здесь стоит. Его место за бугром.

- А его жильца уже давно за бугром, - ответил Виктор. – Квартиры в нем здесь только сдают.

   Они вошли во  двор, который был забит машинами: и отечественными, и иностранными. Возле новенького «БМВ» ковырялся  мужик. Лет сорока. Не высокого роста, с глазами навыкате и с недовольным, узким, словно заостренным лицом.

Такое впечатление, что кто-то взял по топору в руки и прошелся по его лицу, как с правой, так и с левой стороны.

- Делаем первый ход пешкой, - сказал Володя, - и сразу ставим мат. Я по его выкаченным глазам вижу, что этот лупоглазенький  эту штуку не знает.

   Он подошел к мужику.

- Слышишь,  - начал Володя, - у тебя БТР случайно нет?

-  Чего? – спросил водитель.

   Володя повторил вопрос.

 -  Это что новая марка машины, - спросил мужик. – Я тут все машины знаю, но  в нашем доме таких машин ни у кого нет.

- Хреново, - сказал Володя, - это машина в сотни раз лучшего твоего «БМВ».

   Мужик с хода налетел на Володю.

- А где их продают?

- Заковырялся в «БМВ».  Забугорный. На армейских складах. В «Оборонсервисе». Эх, ты. – Он вздохнул - А еще живешь в «Пентагоне», а об «Оборонсервисе» ни черта не знаешь.

   Мужик открыл рот, хотел еще что-то сказать, но Володя махнул рукой.

   Они  пошли по дорожке, по бокам которой росли зазеленевшие березы, между которыми блестели лужицы талой воды.

- Люблю по весне талой водичкой обтираться, - сказал Володя. – Берешь прямо из земли, а не из крана. Говорят, что она кровь быстро останавливает и освежает, а если пить по два, три стакана такой водичке, то никакая болезнь не пристанет. Слышал, что даже рак излечивает.

   Минут через пять Володя, и Виктор оказались возле площади. На одной стороне площади был небольшой парк. С другой стороны  - памятник солдату. Он был небольшого роста и с открытым ртом. Виктору казалось, что солдат что-то кричал, но  люди проходили мимо, и никто не слышал его крик…

-Весна, браток, - сказал Володя. -  Тепло. Солнышко. Деревья зелень набирают. Смотри.  Цветы, флаги, воздушные шарики, все красиво одеты. Бьют барабаны, вот только ни разу не слышал, чтобы в церкви в колокола били. Раньше, кажется, накатывали. А сейчас на Пасху и другие церковные праздники. А почему не ударить в День Победы? Тьма детей. Красиво. Правда, же. Сейчас поговорят с трибуны, один уже чмокается  с  микрофоном, а другой уже оттягивает к себе, борьба за слово, грянет музыка, и пойдут колоны. В первой колоне  ветераны. Ты обрати внимание на первую колону. Вот. Пошли. Видишь, как они идут.

- Не строевым. Ноги до ушей, как кремлевский караул не задирают.  Возраст, - ответил Виктор.  – И где здесь страшное?

- Да, - протянул Володя. – Присмотрись внимательно. Ордена и медали ты видишь, а то, что стало основным в их жизни, не замечаешь. Поработай глазами.

- Не мудри. Что тут присматриваться?

- Не присмотрелся. Эх, ты. Бывший… Привык смотреть через прицел, и стали люди для тебя, как мишени. А я вот в том году присмотрелся. Случайно получилось. – Он обнял Виктора. – Ты посмотри, видишь, мужик – ветеран  по асфальту еле  ногами шкрябает, а на что они опираются. На костыли. Не все, конечно. Понимаешь. На костыли, - с нажимом сказал он. -  Я не ноги их вижу, а костыли. И мне кажется, что костылей у них больше, чем ног стало.

   В это время к ним подошел подполковник милиции, стоявший в оцеплении, с закатанным в жир лицом, бегающими глазами и широким «конусным» взглядом и, увидев, трясшуюся правую руку Володи, которую он вынул из кармана, чтобы зажечь зажигалку, сказал.

- Вижу, что ты дядя с крепкого бодуна. Уходи с площади. Не позорь праздник. Не уйдешь сам, мы тебя  незаметно выведем.

- Не вмешивайся, - попросил  Виктор, увидев, как желваки заиграли на володиных  скулах.

- Я не вмешиваюсь. Просто хочу сказать кое-что.  Я не знаю, дядя, - Володя отбил слово, брошенное подполковником, -   какой дорогой ты шел.  Может быть, той же, что и я.  И не знаю, за какую дорогу тебе  бросили две звезды на погоны или на какой дороге ты их подцепил или нашел, или из пыли выгреб, но сегодня наши дороги сошлись на празднике. Так что давай не будем выяснять с бодуна я или…

   Сказал он это тихо с упором глядя в глаза полицейскому.

- Ладно, - снисходительно ответил тот. – Стой. Не трону.

-  Так о чем я говорил, - начал Володя. -  Да. Вот меня  эти костыли ветеранов пробили до самой души. За горло взяли. Я почувствовал это в том году, когда был на местечковом параде. Присмотрел я там одного ветерана с костылем и решил пройтись за ним, посмотреть, куда же он пойдет и в какой дом после всех красивых речей. Кончился парад, заковылял он. Я за ним. Прошел по площади мимо местечковой администрации. Площадь аэродромными плитами устлана. Не то, что наши дороги. Вся загружена  машинами. А самой богатой на машины оказалась полиция. Двор так  уставлен, что  только бочком протискивались полицейские. Шел я за этим мужиком минут десять, такое впечатление, что выходил из большого города. Сначала многоэтажки, а потом  хрушёвки, дома, домишки, хаты, хатенки… как по наклонной плоскости катился,  хотел догнать, поговорить, а потому повернул назад и подумал.  Он же ковыляет с костылем, а костыль приведет туда, куда надо...

- Так может…

- Всё может быть, - перебил он Виктора, - только вот в нашей местечковой администрации и полиции ковыляющих с костылем я не видел. Может глаз уже не тот. Или костыли у них другие. Теневые. Все на наваристых  машинах… Словом, первая  колона…

   Он замолчал и опустил глаза. Вызывать его  на дальнейший разговор Виктор не стал. Минут через пять Володя поднял на него глаза, засунул правую руку в карман и  улыбнулся.

- Наговорил я тебе, - сказал он. – Пойдем,  выпьем.  А выпить есть ради чего, и помянуть есть за кого… Их марш – бросок кончился, наш тоже, но дело это вечное, найдутся новые костыльные команды…