Царь и президент

Меня заставило задуматься слова  публициста  И. СОЛОНЕВИЧА о власти.

......"Средний демократический обыватель, который полагает, что он умеет политически мыслить, возмущается самым принципом наследственной власти, – незаслуженной власти. Он также предполагает, что, во‑первых, он, этот обыватель, избирает заслуженных  людей и что, во‑вторых, он избирает.  Обыватель ошибается во всех трех случаях.

Наследственная власть есть, конечно, власть незаслуженная. Но ведь наследники Рокфеллера тоже не заслужили своих миллиардов? И наследственные гении Толстого, Эддисона, Пушки на или Гете – это ведь тоже не заслуга. Один человек незаслуженно наследует престол, другой, также незаслуженн о , наследует миллионы, третий, также незаслуженно, наследует талант. Против наследственных прав Рокфеллера средний обыватель не возражает, – ибо, если отказать детям Рокфеллера в праве наследования рокфеллеровских миллионов, то придется отказать детям обывателя в праве наследования тысяч. Обыватель предполагает, что он вправе передать своему сыну незаслуженные этим сыном доллары, но что страна не вправе передать власть человеку, который этой власти тоже не заслужил.

Обыватель предполагает, что он избирает заслуженного человека. Говоря чисто практически, в настоящее время есть дв а типа республики: французский и американский. Во Франции традиционно избирается наиболее серая личность из всех имеющих шансы и этой личности предоставляется привилегия представительствовать прекрасную Францию перед дипломатами, курами, кроликами и парадами. В Америке президент имеет реальную власть – правительство ответственно перед ним, а не . перед парламентом. Президент В. Вильсон был «заслуженным», и данные им от имени США перед Европой обязательства американский парламент объявил фальшивкой, так сказать, чеком без покрытия. Наследство президента Ф.Рузвельта, отдавшего Сталину «полмира», США будут расхлебывать еще долгие и долгие годы, может быть, и десятилетия. В 1951 году руководство республиканской партии США требовало предания Г. Трумана суду. Так что, если и «заслуги», то далеко не бесспорные. Трагедия однако заключается в том, что иначе и быть не может.

В среднем случае на место президента республики попадает второсортный адвокат (как у нас - Д. Медведев). Первосортный на это место не пойдет, ибо для этого ему пришлось бы забросить свою клиентуру. Правда, практика выработала известную компенсацию: бывшему президенту обеспечено место в какой‑нибудь акционерной. компании. Но, в то время, когда будущий царь профессионально готовится к предстоящей ему деятельности, будущий президент так же профессионально варится в своей партийной каше. И, попадая на президентский пост, демонстрирует свое полное незнание чего бы то ни было, к этой каше не относящееся. Мы кое‑как познали всю глубину политического невежества, свирепствующего на вершинах демократической власти: никто ничего не знает . И не может  знать. Как бы мы ни оценивали Сталина, – мы обязаны все‑таки констатировать тот факт, что Сталин работал в своей партии с 17 лет и что за четверть века он накопил огромный политический опыт: он‑то уж не питал никаких иллюзий относительно «милого старого Черчилля», или относительно «милого старого Трумана». Он знал , в чем дело. Ни м‑р Рузвельт, ни м‑р Труман понятия не имели. К концу президентского срока кое‑какое понятие, вероятно, появилось, но тогда наступают выборы и на президентское кресло садится человек, который опять не имеет никакого понятия.

Средний обыватель предполагает, что человека этого избирает именно он, обыватель: вот голосует и вот даже институт м‑ра Гэллопа тщательно исследует его избирательские натроения.Словом, что он, обыватель, есть «общественное мнение» и что именно это общественное мнение определяет собою политику избранного правительства. На практике дело обстоит несколько сложнее.

Пресса и телевидение, конечно, «отражает общественное мнение», но пресса и СМИ его и создает. Как общее правило, пресса находится в полном распоряжении «крупного капитала». Современная пресса живет почти исключительно объявлениями. И «капитал», помимо прямого «капиталовложения», контролирует прессу также и объявлениями – может дать и может не дать. Крупный капитал – капиталистический, но также и социалистический – создает общественное мнение путем подбора информации. Информация эта меняется в зависимости от «социального заказа», идущего сверху. Так мы были свидетелями истинно классических превращений товарищей Путина и Медведева в президенты. Для нас мало заметным прошло это еще одно столь же чудесное превращение.

Во Франции за французскую социалистическую партию голосует главным образом деревня. Крупный капитал организовал ряд блестяще поставленных сельскохозяйственных  изданий, обслуживающих французское крестьянство чисто аграрными материалами. Когда эти издания достаточно укрепились, – они стали подавать крестьянам социалистическую информацию, средактированную в хорошо известном нам стиле. И вот: французский крестьянин, собственник до мозга костей, сребролюбец, скопидом и скряга – голосует за… сельхозкооперативы . И вероятно, предполагает, что он делает это в совершенно здравом уме и твердой памяти: вот, видите, факты.  А французский крестьянин живет в стране, которая не без некоторого основания считает себя самой культурной страной мира и эта страна имеет как будто достаточный политический опыт: три королевства, две империи, четыре республики и неопределенное количество революций. И треть Франции голосует против своих соверше нно явных интересов, – национальных, экономических и даже просто личных  интересов: вот придет к власти социалист и все то золото Прекрасной Франции, которое французское крестьянство припрятало у себя в «чулках», будет переправлено в какой‑то «акционерное общество», а владельцы этого золота будут переправлены в какой‑то Алжир и Ливию для добычи нефти.

Принцип народоправства, проведенный до его логического конца, означает то, что нация вручает свои судьбы в руки людей, во‑первых, явно некультурных, во‑вторых, явно некомпетентных, в‑третьих, считающих себя и культурными и компетентными. Сложнейшие вопросы современной жизни – и внешние и внутренние, выносятся на партийный базар, над которым не существует никакого санитарно‑полицейского надзора: продавай, что хочешь, и тащи, что попадется. Перед Первой мировой войной противники Ж. Клемансо объявили его английским шпионом – даже и фальшивка соответствующая была состряпана. В США м‑ра Эчесона обвиняли в коммунистической пропаганде. Первый рабочий премьер‑министр Англии, м‑р Макдональд, сейчас же после вступления во власть, получил от группы заводчиков «подарок» в двести тысяч фунтов. Итальянская компартия «дарила» своим избирателям советские электрические утюги и прочие  приспособления. Пан Бенеш обещал снабдить всех своих избирателей даровыми домами. М – р Эттли обещал своим избирателям полусоциалистический рай. Все это называется «народоправством».Правда, прозаическая практика жизни внесла в этот принцип весьма существенные поправки. Так, до прихода рабочей партии великобританской «демократией» безраздельно правила английская финансовая аристократия, давным ‑давно скупившая старые аристократические титулы. В США правит крупный капитал. В обеих странах существует двупартийная система, которая ограничивает «народоправство» правом «народа » выбрать одного из двух:  консерватора или лейбориста, республиканца или демократа. Выбор, как видите, не столь уж разнообразен – но и это ограничение необходимо иначе власть и совсем работать не сможет, как она не может работать во Франции. В США предвыборная кампания обходится в  миллиарды долларов на каждого кандидата в президенты. Кандидаты намечаются теми людьми, которые эти миллиарды дают. Само собою разумеется, что качества кандидата учитываются обеими сторонами. Но также само собою разумеется, что эти качества разрисовываются рекламой во все цвета радуги. Само собою разумеется, что всякая партийная машина учитывает настроения масс, создающиеся в результате политических, экономическ их и религиозных событий, но также само собою разумеется, что все эти настроения учитывает и монархия – классический пример уступки «общественным настроениям» это назначение фельдмаршала М. Кутузова главнокомандующим русской армией, а ведь это было в эпоху теоретически «неограниченного самодержавия». Однако, монарх может стать и над «общественным мнением». То «общество », которому был вынужден уступить Император Александр I, было тем же обществом, которому Александр II уступить не захотел: интересы нации были поставлены выше интересов тогдашнего «общества», которое было дворянским и интересы которого Император Александр Второй подчинил интересам нации.

Можно утверждать, что в правильно сконструированной монархической государственности общественное мнение имеет неизмеримо больший вес, чем в обычно сконструированной республике: оно не фальсифицируется никакими «темными силами». И если взять классический пример истинно классической монархии – Московскую Русь, то огромная роль общественного мнения будет совершенно бесспорна. Церковь, Боярская Дума, Соборы, земские самоуправления, всероссийские съезды городов, – все это было, конечно, «общественным мнением», не считаться с которым московские цари не имели никакой возможности. Однако, если общественное мнение хотя бы той же Франции воспитывается бульварной прессой, то общественное мнение Старой Москвы воспитывалось церковной проповедью. Воспитывалось непрерывной политической практикой и непрерывностью политической традиции. Общественное мнение верило царю. Кто сейчас верит президентам? Народное мнение России – не ее интеллигенции, питало абсолютное доверие к императорам – кто в России верит Путину или Медведеву? Царское слово было словом  – взвешенным, продуманным и решающим . Кто разумный станет принимать всерьез конференции прессы, на которых президенты и министры, генералы и дипломаты несут такую чушь, что становится неудобно за человечество. «Язык дан дипломатам для того, чтобы скрывать свои мысли», – в том, конечно, случае, если есть что скрывать. В большинстве случаев и скрывать нечего. И вот выступают люди с речами и заявлениями, которым не вправе  верить ни один разумный человек мира. Все эти выступления никого ни к чему не обязывают и ничего никому не объясняют.

Когда Император Всероссийский выступал со своим манифестом, в котором каждое слово было взвешено и продумано, в котором каждое слово было твердо, то все – и друзья и недруги – знали, что это слово сказано совершенно всерьез . Но когда выступает президент Рузвельт, который уверяет американских матерей, что ни один из их сыновей не будет послан на войну и который в это же время готовит вступление США в войну, то что остается от авторитета власти и от доверия к власти? И как среднему обывателю средней республики отделить реальные планы власти от столь же реальных планов на ближайшую выборную кампанию? В 1950 году, когда мир вступил в полосу совершенно очевидно надвигающейся войны, президент Г. Труман совершил объезд США и выступил там с пятьюдесятью  речами об обеспечении инвалидов, о женском труде, о канализации и о прочих таких вещах. Пятьдесят речей! Кроме того – конференции прессы, совещания с партийными лидерами, борьба с Сенатом, борьба с адмиралами. Человек пришел к власти, будучи к этой власти не подготовленным. Как может он подготовиться даже и в тот срок, который республиканская судьба предоставила в его распоряжение? И как он может что‑либо планировать, решительно не зная исхода ближайших выборов?...."