Увлекательное чтение

- В санчасти как-то после войны уже лежал, скука, мысли разные, и вот «Повесть о настоящем человеке» стал читать не как книжку, ну, а как лётчик. И возникли, должен сказать, вопросы.
Маресьев, конечно, герой, книжку писал не он; хотя потом уже я узнал, что в сороковом году, во время воздушной битвы за Англию, над Нормандией был сбит на своём «Спитфайре» английский капитан, командир эскадрильи, который успел выброситься с парашютом и при приземлении сломал оба протеза. Ног не было выше колен. Немцы были настолько потрясены, что на следующий день сбросили на его аэродром вымпел, где просили скинуть для него с парашютом протезы в назначенном месте. И на этих протезах он благополучно прожил в лагере до освобождения. При этом, естественно, он не был ни русским, ни коммунистом, и комиссара Воробьёва не знал; но это я сейчас такой умный, в свете перестройки и гласности.
По порядку. Бомбардировщики разгружаются над объектом, истребители прикрывают, немцев в воздухе нет, что же делает командир конвоя? – удаляется один в сторонку немножко пока повоевать. Тут на бомберов и мессеры свалились.
Это какая-то ахинея первая. Увлёкся, понимаешь, рвением горел! Да если прикрытие – по любой причине! Хоть на минуту! – оставляло бомберов, и немцы срубали хоть один, то командир истребителей автоматически шёл под трибунал – и в редком случае шёл в штрафбат, а так – расстреливался. Грубейшее нарушение приказа – охраны вверенных бомбардировщиков! Таково было положение, закон.
Дальше. Взяли его в клещи – сажать повели. Да на кой он им сдался? Новая секретная машина, или ас знаменитый? Или делать им нечего было? Жгли всех пачками, а тут решили истребителя сажать.
Ну ладно: ведут. И тут он уходит наверх, вырываясь из-под верхнего. Только зацепить успели. Чтоб «И-16» ушёл от «Мессершмитта» на вертикалях – это спорно. На горизонталях – ладно: скорость ниже, крыло короче, радиус разворота меньше, - манёвренней на горизонталях, можно ускользнуть. Но на вертикалях – с меньшей скоростью, меньшей мощностью, меньшим темпом набора высоты, - не знаю, не слыхал.
Ладно: ушёл. Тянет домой с обрезанным движком. Явно не дотягивает, внизу лес, садиться некуда. Вопрос: почему не прыгает с минимальной высоты, пока можно? Это ж самоубийство, почти нет шансов остаться в живых, в лучшем случае переломаешься в труху! Объясните мне, лётчику, зачем втыкаться в лес?!
Лежит. Медведь подходит, шатун. Ходил я на медведя… Если на лес грохнется с неба самолёт поблизости, то медведь тут же обделается и удерёт от этого необъяснимого ужаса, и приблизится очень нескоро и очень осторожно.

Ну, шатун, жрать хотел – пришёл. Когтем цапнул – комбинезон не подался. Да он цапнет – жесть раздерёт, голову оторвёт! «Комбинезон не подался»! Понюхал – решил: мёртвый. Это, может, Полевой решил бы, что мёртвый, а медведь – он как-нибудь разберёт, кто мёртвый, а кто живой. И свернёт шею. Голодный – закусит сразу, сытый – прикопает, чтоб запашок пошёл, но сытый шатун – это редкость большая. Короче, глупый медведь попался и несчастливый. Потому что человек тут же, лёжа, выстрелил в медведя из пистолета и убил его. Это, стало быть, лёжа, навскидку, одним выстрелом, из пистолета ТТ – какого ж ещё? – калибра 7,62 – уложил медведя. Странно ещё, что не из рогатки он его убил. Как пропаганду мощи советского стрелкового оружия я это понимаю, а как рецепт охоты на медведя – пусть мне писатели растолкуют, это я не понимаю. Эту живучую махину – из этой пукалки? В сердце – фиг, на дыбки поднимать надо, иначе не попасть, с черепа рикошетом соскользнёт, позвоночник из этого положения такой ерундой тоже не перешибёшь. Короче, охотник на привале.
Кстати. Курс свой он знал, карту имел, расстояние до линии фронта представлял, - чего он тогда медвежатиной не запасся? Или исключительно ёжиков и клюкву предпочитал?
А вот дальше он чувствует, что похоже, переломал плюсны стоп. Похоже, даже раздробил. И что он делает? Снимает унты… Пока меня первый раз не ранило, я не понимал, почему на раненых одежду срезают, а не снимают нормально. А потому что движения эти всё в твоей ране смещают, давят, трут, кажется – просто мясо у тебя с костей завернётся пластом, если штаны на тебе не разрежут, а снимать начнут с раны. И сапоги срезают, и валенки. А когда раздроблены все мелкие косточки стопы – снимать обувь, - это пытка чище любого испанского сапога. Так мало того – он потом унты обратно натянул! Тут я не выдержал, спросил у доктора в санчасти. Удивился доктор, прочитал, помычал, уклонился. Так он потом встал на эти ноги и пошёл!!! По горячке после ранения и на обрубках пойдёшь, но это первые минуты только, а потом всё! Это где ж вы видели, чтоб люди на раздробленных ногах шли да шли?!
Как хотите, но всё это чушь.
С тех пор хотелось мне как-нибудь с Маресьевым встретиться и узнать, как на самом деле всё было. Если только не случилось так, что вместо собственной памяти у него теперь сочинённое хреновым, я вам доложу, писателем Полевым.