СМЕШАННЫЙ ЧЕЛОВЕК.

СМЕШАННЫЙ ЧЕЛОВЕК.

(набросок)

   Иван Абрамович работает в двойственной должности: сторожем - охранником на каракубе. Охранять там нечего. Ну, кто утащит тонные колесные пары от вагонов, но сторож нужен.

   Жизнь – то ведь, какая пошла. Все нужно сторожить, охранять. А кому сторожить, охранять? То ли человеку, то ли собаке, которая ростом с годовалого бычка, но, как вы сами понимаете, крепость охраны зависит от того, кого или что охранять.  

   Для нас дело не в том, что все нужно сторожить, охранять, что Иван Абрамович работает в двойственной должности, а в другом.

   Загадочный он человек.

   Рабочие пытаются его разгадать, да не сходятся во мнениях. А не сходятся они во мнениях, потому что не могут определиться, кто же Иван Абрамович по национальности, и какая главная черта его характера.

   Он вроде бы и русский человек: имя - Иван и как бы еврей: отчество – Абрамович, но мы будем судить не по имени и отчеству, потому что имя и отчество сейчас можно, как купить, так и продать, а по поступкам.

  Подходит конец месяца и Иван Абрамович идет к Моисеевичу. Дело привычное. Зарплата у Ивана Абрамовича птичья. За месяц расклевали. А клевать есть кому: жена, дети, внуки, да и Иван Абрамович два, а то и три раза добре клюнул в бусугарне.

- Моисей, займи денег до получки.

   Моисей в ответ.

- Денег у меня нет, но если под проценты, то дам.

- Так ведь по твоей религии, как бы запрещено проценты брать.

  Иван Абрамович точно это не знает, но от кого-то слышал.

- Религия может и запрещает, - отвечает Моисей, - но жизнь заставляет.

   Вот то, что Иван Абрамович просит, то он вроде русский человек. А отдает он или не отдает, рабочие не знают, а Моисей на эту тему молчит и только вздыхает.

   В то же время Иван Абрамович, как бы и русский, но вроде бы и хохол.

   Принесет кто-то из рабочих в тормозке сало, положит на тумбочку, а Иван Абрамович запах сала даже из сторожки чувствует.

   Выходит он из сторожки с метлой, когда вся сторожка заполняется запахом сала и начинает сгонять мазут и подметать токарные стружки к тумбочке, где лежит сало.

- Что ты ко мне все стружки и мазут гонишь? – сердится токарь.

- А что это у тебя на тумбочке?

- Сало.

- Сало. Оно быстро портится. Нужно есть его быстрее, а то мазутом и токарными стружками пропахнет. Один ты его не съешь быстро, пропахнет, а вдвоем мы быстренько справимся.

   Ивану Абрамовичу не отказывают. Он такой, что метлой и сало смахнет с тумбочки в мазут, а потом скажет: думал, что мусор.

   Приходиться делиться.

   Без разговоров, конечно, не обходится.

- Абрамыч. Ты сало ел когда – нибудь?

- Как-то раз только и ел в Одессе на рынке. Ох, и вкусное. Порежешь ломтиками на сковородку, а оно шкворчит, да такой запах, что слюнки текут. Возьмешь кусочек, положишь на хлеб, обмажешь горчичкой и в рот, а во рту…

   Так смачно рассказывает о сале, как будто всю жизнь толком не ел. А так похлебывал с миски только одну кашу.

   С другой стороны Иван Абрамович будто бы и русский человек, а будто бы и итальянец, и француз.

   Словом, человек из Европы.

   Когда рабочие собираются на перекур, обязательно зовут Ивана Абрамовича.

- Скажи нам, вот тебе столько годков, был ли ты в Париже, ездил ли в Берлин, Рим.

- В Париж и Рим не ездил, - отвечает Иван Абрамович. - В Берлине был. На верхушке Рейхстага сидел.

   А в отношении Парижа и Рима так рассказывает, как будто родился там.

   Он в курсе, что в Париже Эйфелева башня, что в Риме Пизанская башня и сильно косится, наверное, скоро завалится.

   По всем верхушка Европы пройдется.

   А в отношении Пизанской башни даже личное предложение выскажет: дескать, неплохо для выпрямления башни послать к ней рабочих из каракубы, они в струнку ее вытянут, но власть не посылает, потому что боится, что рабочие  в каракубу не вернутся, а останутся возле башни.

   Бывает, что осенью дождь льет потоком. Крыша сторожки протекает, а Иван Абрамович лежит на топчане, покуривает, и от капель дождя рукой отмахивается.

   Зайдет рабочий.

- Иван Абрамович. Ты весь мокрый, как половая тряпка, простудишься и того...

- Так это небеса прохудились. Заштопают. Нужно атмосферу уплотнить.

   Ну, чем не ученый человек. Знает же, что атмосфера худеет.

- А если того, так мы все того. Чего бояться.

   Что тут ответишь. Философствует человек.

   После получки зайдет Иван Абрамович в бусугарню, приложится к стакану, а после гикнет, да и песню такую о степи и курганах затянет, что весь поселок от его гиканья и курганов трясется.

   - Чистый татарин, - говорят поселковые бабы.

   Они хотя татар и не видели, но слышали о гиканье и курганах.

   Случается, что забежит к нему посыльной от мастера.

- Иван Абрамович. Мастер зовет.

   Иван Абрамович повернется на другой бок, потянется, махнет рукой.

- Скажи, что мне некогда. Табуретку в сторожке латаю. А то придет гость, сядет, а табурет и развалиться. Неудобно же перед человеком станет. Человека нужно уважать. Не на кол же сажать его. Да и что-то не хочется мне этого мастера сегодня видеть.

   Словом, как бы человек настроения, потому что в следующий раз, если это, например, зимой, то он в одном валенке к мастеру мчится, когда тот его вызывает.

. С какой стороны не крути, все вмешается в Иване Абрамовиче.

   Даже восточное порой выглядывает.

   Нет у него нужного инструмента, чтоб сторожку свою залатать, так он подойдет к мастеру и столько набубонит, столько в уши нальет, что мастер никогда ему не отказывает, свой собственный топор отдает, а потом и сам идет и смотрит.

   А сторожка уже и не сторожка. Все подогнано, все ладком. Обтесано. Рукой по доскам проведешь, как по отшлифованному гранитному камню, ни одна заноза не заскочит. Иголку между досками не воткнешь. А ведь и делал одним топором.

   А если на печуру глянешь, то печурка – не печурка, а сокровищница огня.

- Тебе бы не сторожки строить, - скажет мастер, - а церквушки деревянные.

   Иван Абрамович иной раз при этих словах перекрестится, а иногда засунет руки в карманы, что-то пощупает и сквозь зубы что-то процедит.

- У тебя еще доски должны остаться, - говорит мастер. – Я же тебе много лишних дал.

- Да они там. За сторожкой складированы. Толью и железом накрыты, чтобы дождь их не сгноил.

   Бережливый человек. Государственное добро хранит.

   Мастер заглянет за сторожку, а за ней лишнего и нет.

- Где?

   Иван Абрамович божится, что всю ночь не спал и говорит.

- Своровали. Сейчас сам знаешь, так воруют, что никто и не замечает.

   Мастер соглашается, он знаком с таким делом, но не знает, что соседи Иван Абрамовича завидуют его новому уличному туалету.

   Идет по цеху Иван Абрамович, метлой машет, а к нему подбегает малец со слезами на глазах. Только что закончил школу. Устроился на каракубу учеником токаря.

   Иван Абрамович не слезливый человек. На верхушке Рейхстага сидел и поливал верхушку, но слезы, слезы…

   У кого? У мальца – шпендика. Ростом в полтора метра и с мазутной паклей в руках

- Что нужно? – спрашивает Иван Абрамович и треплет мальца по голове. – Какая беда накатила?

- Дядя Иван. Я за месяц выточил сотню болтов, а мастер записал пятьдесят. Я в два раза меньше получу.

   Иван Абрамович берет мальца за руку и вместе с метлой в кабинет к мастеру.

   Дверь в кабинет метлой открывает.

- Ты что же мальца обижаешь?

   Метла кружит в руках Иван Абрамовича, как дубина. Да еще мазутная пакля. Она тоже в его руках и куда-то целиться.

   В таких случаях у Ивана Абрамовича свой подбор слов. Не только рабочие притихают, но и мастер.  

   Порой, закончив дежурство, Иван Абрамович не идет домой, а остается в сторожке, достает из под топчана книжку и долго читает. Даже зимой. И печурка потухла, и холодно в сторожке, а Иван Абрамович, то восклицает: ух, здорово, а то вместе с «ух» выскакивает: «ну, и брешут же, подлецы». Чаще выскакивает последнее.

   Под топчаном у Ивана Абрамовича много книг. И кто бы его и о чем бы не спросил, Иван Абрамович всегда в теме. До дна темы он не достает, потому что в книгах под топчаном дна нет. Они не толстые, а глубинные.

   А уж, если засмеется над какой – нибудь книжкой, так от его смеха в сторожке стекла в окошках выгибаются.

   После скажет.

- Ну, уж, ребята, (так он ученую публику называет) перепутали это….

   Ругаться он не ругается, а вырвет несколько листков, порвет их на клочки и отложит на столик, а потом когда выходит на улицу несколько листочков и прихватит.

   Предложили Иван Абрамовичу небольшой телевизор в сторожке поставить. Он согласился, а потом через недельку засунул его под топчан к книжкам.

- Что ж ты с телевизором так? – спросил мастер.

- Да тока много жрет. Свет у меня в сторожке даже тухнет.

   Экономный мужик. За государство радеет.

   Бывает рабочий забежит к нему.

- Иван Абрамович. На каракубе рабочие дерутся. Иди, разгони.

- Да пусть дерутся, - потягиваясь, отвечает Иван Абрамович.

- Да ведь могут поубивать друг друга.

- Не убьют. Пошалят и перестанут. А если и побьются, так в жизни не без этого.

- Да они доски из твоей сторожки выдирают, не слышишь, что ли и молотят друг друга. Разнесут.

   А Иван Абрамович действительно не слышал, он же зачитался, но после слов рабочего не выдерживает, находит ось от мотовоза. И так шурует осью дерущихся, что драчуны неделями по больницам мотаются.

   Его спрашивают, что ж ты, Иван Абрамович, так разошелся. Чуть парней до смерти не забил.

- Не тронь мое, - сурово отвечает Иван Абрамович и предупреждает, ему все равно, кто перед ним стоит: мастер или рабочие. - Если кто попробует еще хоть раз на мою сторожку позариться, в гроб заложу.

   - Ну, а сторожку, зачем разнес? – спросят у него. - Деревца, какие там сажал, с корнем вывернул.

   Почешет Иван Абрамович в затылке.

- Под руку попались. Новые посажу и сторожку новую выстрою.

   Как сказал, так и сделал. Если одну сторожку разнесет, вместо нее другую построит. Если другую раскурочит, вместо нее быстренько новую отгрохает..

  Случается, что он целый год сторожку за сторожкой строит.  

   И все время при деле. Строит и кочует из одной сторожки в другую и не горюет.

   А какой он дома? Да и дома с женой, детьми и внуками он такой же, как и в сторожке. Все такое.

   Вот какой он Иван Абрамович.

  Смешанный человек, но если встанет за свое, то ему наплевать, кто посягает на его сторожку. В пух и прах разнесет. И того, кто позарился, и сторожку

   Может, у Ивана Абрамовича в характере и другое что-то имеется. Не знаю, разве копнешь человека до дна.