Коркинский взрыв

  В полдень по местному времени 16 июля 1936 года в районе города Коркино прогремел страшной силы взрыв. В газетах писали, что толчок зафиксировали все сейсмические станции Евразии, а комья земли вперемешку с кусками угля взлетели ввысь аж на полкилометра.

Надо будет обязательно найти кадры этой хроники, если мы все-таки соберемся снимать документальное кино о выборах в Коркине 4 декабря 2011 года, про страх и про ложь, о страшном здешнем суде, про Путина и Розу.

А воронка на месте коркинского взрыва как будто так и дымится с тех пор:

бурый уголь в печке горит плохо, а сам по себе почему-то возгорается, как только соприкоснется с чистым воздухом на дне. Этот дым над поселком Роза не такой, чтобы совсем уж нельзя было дышать, но он создает как бы пелену обманчивости. А иногда карьер еще вдруг пускает газы, которые скапливаются под землей, и это тут так уже лет семьдесят пять.

Так в Челябинской области появился Коркинский разрез, кормивший углем паровозы Великой Отечественной, ТЭЦ и котельные Урала почти до конца века. Еще в 90-е годы тут кипела работа, мотыжили гигантские экскаваторы, десятки электровозов тащили вагоны с грунтом и углем по рельсам, проложенным спиралью (десятки километров, пока вместе с экскаваторами не начали сдавать в металлолом) внутри ямы диаметром до 5 километров (тут пригодились бы еще кадры старинной хроники). А нынче низкосортный бурый уголь вытеснен отовсюду природным газом и по большому счету никому уже не нужен. Коркинский разрез, обрамленный террасами отвалов, поросших за полвека березовым лесом (приезжие принимают их за отроги Уральских гор остается раной земли, видимой из космоса как огромная черная воронка (см. карту Google).

  Как говорят тут с гордостью (на Урале принято гордиться), это самая большая рукотворная яма в Евразии, больше только где-то в алмазной Бразилии есть. И мы на краю. За две недели до меня, а именно 4 февраля 2012 года (москвичи мерзли в этот час на Болотной, дожидаясь подачек от Госдепа США) как раз с этого места в эту яму глядел сам Путин, о чем раструбила уже современная хроника 

И догадал же его черт именно в момент народных волнений против нечестных выборов завалиться именно в Коркино, где произошел, наверное, самый яркий (из выявленных) случай фальсификации итогов голосования! Но об этом чуть погодя, а пока про Путина. Он приехал расселять поселок Розу (это часть муниципального образования «Коркинский район»), которому грозит сползание в яму насовсем.

Крупно:Путин глядит в яму. Дальний план (километра три): карьер, уступы четко отграничены снегом, а вон оползень на противоположном склоне под углом градусов в сорок.Средний план: Путин и губернатор на краю. Отъезд камеры: рельсы по краю карьера, по которым уже ничего не ходит, деревянный сортир, кусты, снег, станция «Роза» . Розовый дом через дорогу, там когда-то был ресторан (в 80-х шахтеры получали по 1 тысяче рублей в месяц, а «Жигули» стоили 6 тысяч). Ныне там центр по реабилитации наркоманов путем 12-шаговой программы и трудотерапии. Дело доброе, но на нем любят спекулировать при выборах в Коркине… Стоп! Это не отсюда (боковая тема наркотрафика из соседнего Казахстана), едем дальше.

Путин решительным шагом пошел от карьера, следом бегут губернатор и глава Коркинского района Усенко с охраною, вошли толпой в страшный (в том смысле, что страшно зайти) подъезд дома № 23 на улице Проходчиков. Сейчас дома этого уже нет, на его месте груда досок и штукатурки, из которых аборигены Розы выковыривают полезные шлакоблоки  (пленные немцы делали, можно и новый дом сложить). Но мы забежали вперед: Путин вошел в квартиру и беседует с бабушкой Ветровой. Усенко (глава района) исподтишка показал бабушке кулак, а Путин острым глазом заметил угрозу и как даст ему по руке!.. (Этот кадр точно есть у операторов ФСО, но как мы его достанем, я пока не представляю.) Говори, бабушка! И бабушка не смолчала, рассказала, как глава пытался выселить их через суд в дом новый, но еще и похуже, в котором за четыре года ни одной квартиры никто не купил. «Да что тут говорить? — думает Путин, глядя на щель в потолке. — Тикать надо!» И уже наутро к дому № 23 подошел караван фур, и бабушек перевезли в Копейск с их внуками и домашними животными. Ковш экскаватора: бум!.. Сказка!

Бабушка Ветрова с нами разговаривать не стала, потому что ее в Копейске все каналы федерального и челябинского телевидения уже достали. А бабушке Карат из соседней квартиры, куда Путин в спешке не заглянул, дали четырехкомнатную прямо в Коркине: даже под угрозой бульдозера уехать в Копейск от мужа, лежащего в больнице, она не согласилась, зато согласилась нам об этом рассказать . Александра Филипповна Карат в 1952 году вышла замуж за еще не реабилитированного немца и прожила с ним в доме № 23 ровно 60 лет. Она имеет двоих детей и внучку, и еще 35 лет подземного стажа (учетчицей), с которым дожить до 82-х, да еще в этой самой Розе, ой как трудно.

Внучка на фоне развалин загрустила перед камерой и рассказала про березу . Немецкий дед Карат, всю эту эпопею пролежавший в больнице, когда-то давно посадил для внуков под окном березу и теперь спрашивает, как она там. Дед в коркинской больнице «Новую газету» не прочтет, внучка всё видела, а для читателей я сообщу, что от березы случайно уцелел только хворост: сносили опять же, как будто война. Но ничейный кот, которого жители дома № 23 сердобольно подкармливали, жив, только он очень грязен от цементной пыли и в кадр не попал, убёг, бродит где-то вокруг груды кирпичей, ждет, чего бы пожрать, в общем, чуда, аналогичного тому, что произошло с людьми из дома № 23.

Бабушка и внучка голосовать будут, конечно, за Путина, от чистого сердца и с человеческой благодарностью. Счастья они заслужили, как все, в экономические мысли о том, что счастье для всех невозможно, погружаться не обязаны. Жестом фокусника Путин достал 27 млрд рублей, обещанных на расселение поселка, и еще 10 на рекультивацию ямы не из своего собственного, а из нашего общего кармана. Для Розы это нужно, но таких поселков (даже и с не менее странными подчас названиями) в России не одна тысяча, а в бюджете фокусов не бывает: если где-то прибавилось, то где-то и убавилось. Просто так бросить яму нельзя, потому что в нее постепенно уйдет весь город, но и никакого смысла в «рекультивации» тоже нет, кроме распила этих миллиардов на земляных работах. Но это уж я говорю читателям «Новой», а не новоселам из Розы, которым ее выписывать и не по карману. Ну, счастья вам!

Тут я вернусь к обычному стилю изложения, потому что мысль пригласить (а сначала найти в Челябинске) оператора с камерой ударила меня молнией только на краю ямы: уж больно завораживает!  А весь день до этого я рутинно провел в суде. Там по кадру было бы скучно, но по смыслу занимательно.

Если сразу к сути, то арифметически всё несложно. Под утро 5 декабря, когда в здание коркинской администрации свезли мешки с бюллетенями и все протоколы с участков, стало понятно, что «Единая Россия» набирает процентов 35. Между тем глава Коркинского района Усенко понимал, что надо 45, иначе завтра он сам может проснуться в другом качестве. Оставались четыре участка из 37, время пять утра, а председатели последних УИК (участковых избирательных комиссий), директора школ да завучи, всё никак не могли добраться до территориальной избирательной комиссии (ТИК), а сидели, чему есть свидетели, этажом выше в кабинете у главы. И к утру на сайте «ГАС—Выборы» (там их караулили в первую очередь коммунисты) появились данные по четырем этим злополучным участкам: «Единая Россия» набрала процентов под 80, «Справедливая» — 20, КПРФ, ЛДПР, «Яблоко» и кто еще там был — ноль!

Картина той страшной (для учителей да завучей) ночи в ТИК, разумеется, пока восстановлена нами логически, хорошо бы, если повезет, наполнить ее еще и живыми голосами свидетелей. Но главное уже доказано по правилам арифметики, над которыми те «законы», которые как бы в суде, пока властвовать могут только на уровне официальном, а в головах у нас победить еще бессильны. Ведь не столь велик Коркинский район, чай, не Челябинск, и живые люди, которые голосовали за КПРФ и ЛДПР, — вот они, и по четырем участкам их несколько сотен. Вот вы им и объясните хоть в суде, хоть еще как: куда ж это они, живые, девались? Что касается участия главы, оно доказывается тем, что, кроме него, ни одному человеку это тут не было нужно. Особенно директорам школ и завучам, которым надо учить детей, ставить им отметки и смотреть в глаза их родителям (тем самым избирателям).

От их лица (и от читателей «Новой») я и хотел задать главе соответствующие вопросы под камеру, после того как вооружился ею в пятницу. В субботу Усенко должен был провести на двух специально выделенных автобусах экскурсию для избирателей: показать им новый акушерский пункт и мемориальные места Розы: где они стояли с Путиным на краю и где две недели назад жили бабушки, живые еще свидетели чуда.

Но, как кот в развалинах, глава администрации из кадра тоже убёг, послав на край ямы только своего заместителя .

Поэтому незаданный вопрос остается, и мы его обязательно зададим: «Когда вы рисовали эти ноли, каким местом-то думали, Геннадий Николаевич?» Никуда он от нас из Коркина не денется — при условии, что мы найдем финансирование на кино. Но на что они тут надеялись? На этот вопрос ответ мне уже понятен, но он, к сожалению, далеко не так элементарен. Одними правилами арифметики его уже не опишешь, тут высшая уклончивая математика, но величин, увы, не мнимых.

По сведениям Натальи Лощининой, депутата городского совета от эсеров и конкурента Усенко на выборах главы администрации 2010 года (второе место), на суд накануне собирались прийти 12 свидетелей, пришли трое. Смело идут коммунисты, но того их свидетеля, который был не просто наблюдателем, а членом УИК, сначала запугивали (он даже написал письменные показания «на случай, если со мной что случится»), а накануне кто-то вызвал «на стрелку» и споил . Еще одну свидетельницу от ЛДПР из коридора суда за рукав пытался утащить зам главы, но ее отбил электорат эсеров. Были еще две сестры, считавшие голоса на одном из участков: ту из них, которая была секретарем УИК и своей рукой вносила данные в протокол, привел муж-милиционер. Ему пообещали, что мундир он больше уже не наденет, но он все равно ее притащил: «Они же фальсификацию на жену и повесят, если она не расскажет, а это уже уголовка».

Она и рассказала то же самое, что сообщили бы и остальные, если бы пришли, не побоялись. Все просто: кучка ЕР была самой большой, у СР поменьше, но всего таких стопок бюллетеней, которые они раскладывали и считали, на каждом участке было несколько, и в подлинных протоколах не было никаких нолей. «Это ваша подпись?» — «Нет, здесь не моя и даже не похоже, а это вот моя». Кому уж очень стыдно врать, тот по повесткам не ходит, а кто вынужден, у того тоже получается не очень: они же, училки и библиотекарши, на работу не врать нанимались. Только и могут выдавить, словно школьные проказницы: «Мы эта… далеко сидели, мы не видели». И всё абсолютно понятно всем, включая председателя ТИК, которая тут, в суде, представляя «ответчика», тоже заметно стесняется: все же свои в Коркине.

Сергей Долопчи, член ТИК от КПРФ, который провел в этом статусе ночь на 5 декабря в здании коркинской администрации, прямо рассказывает, как председатели с последних четырех участков появились в комиссии, все еле живые, после того как провели несколько часов на втором этаже, эти его показания внесены и в протокол суда .

За решение судьи я, конечно, не поручусь. Тут есть еще нюанс, о котором мне сообщили кулуарно: председатель Челябинского облсуда родом из Розы: «Вон в том доме жил». Если решение суда будет противоречить законам математики, что за беда? Вопрос не в том. Назначает судью, ясно, президент, но вопрос о том, жить ли ему здесь и работать ли, решает не президент и даже не в зависимости от того, за кого он сам лично проголосовал. Дело судьи — «поддерживать вертикаль». В таком виде это можно сделать только страхом, денег на чудеса не хватит, и всё Коркино в новые четырехкомнатные квартиры даже Путину переселить не под силу.

Отдельно — как мы на следующий день охотились с оператором за одной очень хорошей и честной учительницей математики, чтобы она рассказала, что там было на избирательном участке . Директор школы (она же председатель УИК станции Дубровка), опередив нас, забежала в школу с заднего крыльца и там забаррикадировалась не только с этой учительницей, но и с детьми. Даже немцы, застроившие Коркино двухэтажными типовыми домами в конце 40-х, так не бегали от партизан. А мы разве партизаны? Мы вроде пресса.

С московского горизонта это, может быть, не так просто понять. В Москве, да даже и в Челябинске (хотя там уже меньше), у человека остается выбор. Выгонят с одной работы — найдем другую. В Коркине (и во всех таких поселках, где живут миллионы людей) выбора уже нет. Малый бизнес почти убит, да и не всякий туда захочет идти, чтобы гнуться уже перед другими. А если ты учитель или, скажем, врач, или еще какой-нибудь так называемый бюджетник, то зависимость твоя от администрации поселка, просчитываемая хоть по счетам за свет и газ насквозь и помноженная на трудность перемены места жительства, равняется крепостному праву. При добром барине можно жить, а рассердится — и сживет со свету: работы не будет, квартплата день в день, и детей выгонят из садика. Всё!

Это не тот ужас, в котором человек уже не понимает, что делает, и это его может оправдывать. Это тихий, но неотступный (как угольный дым над воронкой разреза) страх потери того уровня жизни, пусть и убогого, какой у тебя все-таки уже есть. Гнетущий стресс подготовки себя день за днем к подлости, от которой тут в общем некуда деться, ведь человек по природе — не Александр Матросов.

Атмосфера всеобщего страха и депрессии — это и есть главная да, пожалуй, и единственная надежда нашего главы.

Ситуация в Коркине отнюдь не уникальна, даже и с нолями в тех графах, где их с математической точностью не может быть. Такая же история в Магнитогорске, но я туда не доехал, увлекшись «кино», а наблюдатели от партий на выборах, как мне рассказали, продали подлинники протоколов УИК конкурентам, и в Магнитогорске (в отличие от Коркина) трудно будет после этого что-нибудь доказать по суду.

Фальсификации, безусловно, были, их география легко вычисляется «по методу математических рядов Орешкина». Но чтобы доказать это и пробить головой стену в суде в описанных выше условиях, это должно быть кому-нибудь сильно нужно. В мертвом по определению (из-за экономики градообразующего предприятия) городе Коркино оказались очень даже живые люди. Но между ними всё не так просто, как нам мечталось бы в образе некой идеальной демократии. Движущая интрига здесь, по-видимому, вовсе не выборы в Думу, а желание одной партии в Коркине скинуть другую во главе с главой Усенко. Это, опять же, про деньги, но и мы не погрешим против честности: за наглое вранье с нолями глава заслуживает свержения.

Главная истица и эсерка (возглавляет коркинское отделение «Справедливой России») Наталья Лощинина в фильме про честность виделась бы мне героическим персонажем: в одной руке у ней сабля, ею она машет в сторону ЕР, а в другой —  младенец, которого она родила недавно и кормит, выбегая из суда, раз в три часа. Безусловно, тем она заслуживает искреннего восхищения, только и в суд в личном качестве, и в кадр она войти отказалась, связанная некими узами, видимо, даже не на уровне Коркина, где-то выше, где игры совсем другие и не просто «за интерес».

Еще полчаса уже смонтированного видео передала мне кандидат в депутаты ГД от челябинской «Справедливой России» Ольга Мухометьярова. Это про то, как ее после просьбы присутствовать при подсчете голосов (законной для кандидата) из школы № 13 города Челябинска выносит ОМОН . Заряд ненависти, с которой орут друг на друга при этом приличные (за несколько часов до этого) женщины в школе, просто валит с ног. Но как же тут не быть этой ненависти? Ненавидеть того, кто их заставил врать, училки могут лишь тайно. Так же тайно их будут теперь ненавидеть дети избирателей, их ученики. А вымещать ненависть легче всего на «не таких», на наблюдателях, например, если еще и обозвать их «оранжевой заразой».

С одной стороны, эта ненависть, с другой — страх, с третьей — подлость и ложь, а еще мерзость продажи мандатов и даже протоколов, пространства честности под «пиар» и всей вообще «демократии». Да стоит ли она того?!

Станислав Давыдов — член УИК от КПРФ в поселке Первомайском (тоже часть муниципального района Коркино). К коммунистам он примкнул прошлым летом случайно: шел по улице, видит — коммунисты идут. Подошел и спрашивает: «Можно я у вас с детьми в поселке буду заниматься? А то ведь никому ничего тут не надо, особенно «Единой России» этой». Да им и самим дети тоже не так интересны, они его сделали членом УИК с решающим голосом: грамотный. Это как раз тот свидетель, которого накануне суда подпоили силы зла. Очень славный и честный малый. Свое согласие он объясняет так: «Сегодня политика — это и есть жизнь. К сожалению» .

Я-то думал, пока еще ехал, что тут про взросление гражданского общества. А почему бы и не про взросление? Взросление вечно связано с соблазнами и вообще чрезвычайно болезненный процесс. Боль и мерзость тут неизбежны, но желательно понимать, для чего они. Вот этот понял. Об этом и «кино».

Еще символично, что на Коркинском разрезе когда-то давным-давно каким-то экономистом работал Григорий Явлинский, может быть, он и придумал бы, что с ним сегодня делать.

Сначала должна быть свобода, потом — выборы. Выборы при крепостном праве — это бред. Так надо свергнуть, получается, крепостное право. Но это нельзя сделать никак иначе, как путем демократических процедур. Революция — обвал, яма, и мы на краю. Как раз тупое давление страха, поддерживающего мнимую вертикаль, и готовит «коркинский взрыв». Если не удержаться на краю, то будет он не то что цивилизованная Болотная или «оранжевая угроза». Разнесет ведь Россию, одна яма останется, а над ней — вонючий газ и застилающий белый свет дым.