Почему они не с нами

Дмитрий Ольшанский

Год за годом воспроизводится один и тот же сюжет: выходит либерал и говорит о России как о чужой стране, а о русских как о чужих людях.

Или, напротив, говорит о какой-то другой стране с придыханием, говорит о чужих людях — с нежностью, говорит здесь, нам, на русском языке.

Но про нас так не скажет.

Вот хотя бы недавнее выступление Алексея Навального — там он рассуждает о том, что проблемы русского «этноса» не должны, мол, создавать проблем другим «нациям», а если собственно у русских и есть те трудности, которые стоило бы разрешить, то говорить о них следует через запятую с алкоголизмом народов Крайнего Севера.

Есть у нас, значит, в России еще и такие второстепенные подробности как наличие русского народа

И все это холодно, казенно, пустым бюрократическим языком, лишь бы отвязались.

«Ну, а теперь давайте про интересное, про кровавый режим».

Или поэтка Вера Полозкова — уже никакой не политик, а просто очень известный производитель массово востребованных стихов.

Эта самая Полозкова публикует вдруг рыдательный, полный страдания текст, где сообщает, что пока мы занимаемся своими мирными делами, в Алеппо гибнут дети, и нам от этого никогда не отмыться — условным «нам», конечно же, потому что в этом жанре либерального плача это «мы» всегда на самом деле значит «они», ведь сама Полозкова, разумеется, стоит сбоку красивая и просто негодует насчет русских оккупантов.

Важно тут то, что тема детей включилась не просто так, из общих гуманных настроений автора (что было бы замечательно), но только и исключительно потому, что это правильные, одобренные международной общественностью дети. Те дети, о которых можно и нужно говорить, если хочешь слыть приличным человеком.

Зато когда в 2014 году гибли дети другие — наши, русские, — я что-то не замечал, чтобы поэтка Полозкова звучно реагировала на происходящее, негодовала

Нет, тогда международная общественность была на другой стороне — а значит, и причин для слез не было.

Это только две такие истории — взятые лишь потому, что эти выступления обсуждались недавно, — но в реальности они происходят постоянно, день за днем.

Если за русских — нет, извините, неинтересно.

А если против — вперед, и с громким криком.

Но почему так происходит, почему они так себя ведут? — вот важный вопрос.

На этот счет есть разные объяснения.

Самое простое, пропагандистское, для самых незатейливых слушателей, состоит в теории заговора

Заплатили, купили, агенты, провокаторы, пятая колонна, что там еще? — телевизор монотонно озвучивает этот список.

Но обсуждать это скучно.

Более осмысленная идея состоит в том, что демонстративно презрительное отношение к той общности, внутри которой существуют «приличные люди», связано с их искренней ненавистью, с их честной высокомерной отчужденностью от нашей коллективной судьбы и наших мест.

Иногда так и бывает — по крайней мере, легкость эмиграции, которую выбирают многие заметные герои этой партии без каких-либо драматических на то причин, заставляет предположить, что им попросту все равно, что здесь и как будет, лишь бы «бежать от духоты и несвободы».

Ну, дай им Бог воздуха и свободы где-то еще.

Но так бывает далеко не всегда.

И вовсе не каждого, кто говорит о России и русских с этой известной интонацией отчуждения, псевдостыда, — можно и в самом деле обвинить в том, что он здесь чужой и ему здесь все чужое

Нет, эту песню часто поют и те люди, которые в каких-то иных обстоятельствах, иных декорациях — могли бы оказаться и страстными патриотами, и просто неравнодушными гражданами, а не только исполнителями арии «о, как мне стыдно за вас».

Так почему же они не с нами?

Мне кажется, они не с нами, потому что здесь, к сожалению, нет никаких «нас».

Что видит в России поверхностный, амбициозный, не склонный к глубокому вглядыванию и присматриванию человек, который склонен ввязываться в политику, ну или хоть в обсуждение общественных дел?

Он видит государственную машину — вполне безличную, жесткую, состоящую из чиновников, разговаривающую со своей страной на канцелярите, то и дело выдающую ошибки разной степени трагичности.

Он видит либеральную публику — сплоченную, взвинченную общими переживаниями, склонную что-нибудь дерзко и громко разоблачать, упирающую на «честность», «правду», «боль» и прочие атрибуты высокого стиля

А больше он не видит никого — так, чтобы было заметно всерьез.

И это значит, что каждый такой человек — если только не выбрал для себя официальную государственную карьеру — пойдет записываться в партию «боли и стыда».

Он же замечает: их много. Кричат они громко. Искренне. Тесно сообщаются между собой. Создают свои этические нормы, речевые манеры и моды. Словом, это среда, частью которой комфортно быть.

И, самое главное, это единственная среда, которая альтернативна государству и телевизору. А другой нет.

А теперь для разнообразия посмотрим по сторонам.

Ну хоть Польшу возьмем.

Очевидно, что в Польше могут сменяться власти, политики и активисты могут пихаться с разной степенью ожесточения, но основой, фундаментом Польши и всего польского — является не «режим», не «система», а сама польская нация

И эта польская нация была, есть и будет — безотносительно Дуды, Валенсы, Качинских, кого угодно еще.

А это, в свою очередь, значит, что если ты хочешь запеть в Польше песню — «о, как мне стыдно за нас, поляков, что мы обидели русских», — ты выступишь не против Дуды, не против Качинского.

Ты выступишь против польской нации как таковой.

И она, нация, тебе сразу напомнит цену твоего выступления — неважно, прав ты или нет.

Ее, нации, отдельное от государства существование, ее субъектность там — просто немыслимо отрицать.

С ней нужно считаться.

У нас не так.

У нас, увы, просто нет политической нации, стоящей отдельно от государства, — до него, после него, мимо него, вне его.

И если решил для себя человек, что ему не по пути с государством, то все, туши свет, для него национальная солидарность как таковая — мгновенно перестает существовать

Ведь если есть только «режим» и ты — то почему бы и не отвязаться от русского вопроса парой казенных слов?

Ведь если есть только «режим» и ты — то хочется вовремя защитить тех детей, которых, мол, бомбит этот самый «режим», а все остальное уже неважно.

И у меня нет ни малейшего сомнения в том, что если бы политическая нация в России жила отдельно от государства, смогла бы родиться и защищать себя, — почти все эти люди пели бы сейчас другие песни.

О, как нам важны русские!

О, как мы скорбим по нашим жертвам!

Они домогались бы аплодисментов не только одной приличной публики, а целого народа.

Но для этого у нас сначала должен быть сам народ — в политическом смысле.

Должен решать, говорить, вмешиваться, настаивать, что-то менять.

К сожалению — пользуясь вечной цитатой — он пока предпочитает безмолвствовать.

Иллюстрация: Коллаж. Картина М.В. Нестерова «Видение отроку Варфоломею» (1890). Фото Веры Полозковой. Автор: Анна Ульянова