«ушел с нею»

Покончив с бумагами и даже не заходя в гостиницу, я пешком отправился на свидание с малой родиной и особенно со своим домом, столь памятным и близким сердцу. С волнением узнавая знакомые места, я поднялся по Сумской улице и еще издали увидел освещенный западным светом силуэт, все пять этажей которого, казалось, растроганно глядели на меня после долгой разлуки. Дом узнал меня.

Я не подошел к нему сразу. Остановившись на другой стороне улицы, я долго вглядывался в памятные мне старческие морщины и осыпи, следы былых ремонтов и подкрасок, тщетно скрывавших подлинный возраст гордого в прошлом белого фасада. Дом не просто постарел, он стал за эти годы меньше и ниже, как это обычно бывает с ними при возвращении из далекого детства.

У дома наблюдалась новая, чуждая мне жизнь. Женщина гуляла с детской коляской. Стайка мальчишек стремглав ворвалась в подъезд, грохнув входной дверью. На тяжелой скамье, памятной мне, сидел пожилой мужчина в очках и читал газету. Никто из этих людей не мог помнить худого юношу, каким я когда-то ушел отсюда с заплечным мешком, и быть мне близкими. Слишком много лет и событий разделяло теперь нас. И потому я не питал надежды узнать у них что-либо о прежних обитателях дома, составлявших некогда мой мир, и о судьбах ватаги моих бывших друзей.

Робея, подошел я к дому и неуверенно обратился к сидевшему на скамье мужчине:

— Извините, вы не жили в этом доме до войны? Вы не знали тех жильцов?

Мужчина отложил газету и взглянул на меня:

— Да, жил. Да, знал. Но я был совсем пацаном. А что вас интересует?

— Дело в том, что я тоже жил здесь тогда.

— На каком этаже?

— На пятом.

— На пятом… А кто жил напротив?

— Напротив жил украинский писатель Ч. А после его ареста осталась жена с мальчиками Чокой и Викой.

Он снял очки и неторопливо протер их платком:

— Вика — это я.

— Не узнать, — сказал я. — Как выжили — не спрашиваю.

— А спросите — не отвечу.

Побирались.

— Отец вернулся?

— Нет.

Мы помолчали.

— Прямо под нами, на четвертом этаже, жили Илларионовы, бывшие хозяева этого дома, — сказал я. — Им оставили две комнаты. Живут еще?

— Этих помню. Нет, не живут. От матери знаю, что они при немцах пустили в ход свою коллекцию марок. Стали к ним за этим делом ездить немецкие чины, офицеры. Тем, видно, и кормились. А наши пришли — их и забрали. Так и сгинули за свою филателию.

И снова тихий ангел пролетел. А с ним беззвучно миновали нас скорбные тени этих людей, не причинивших никому ничего…

— Еще на четвертом этаже рядом была дверь с латунной табличкой «Гайдуков —  Лернер». Эти как?

— Лернер… Тетя Ева… На баяне все меня учила играть. Она ведь баянисткой была. В парке нашем работала. И пение, и танцы — все под ее баян. Там ее Гайдуков и приглядел. Каждый день ходил слушать. Потом стал ей баян носить. А потом и до таблички дело дошло…

— Она-то где?

— Она-то? Нет и ее. Вместе со всеми ихними погнали ее немцы в гетто. Якобы в гетто. На самом деле — в ров на тракторном. Но она понимала куда. Перед уходом баян мне свой отдала. Теперь я на нем в парке играю.

— А Гайдуков ее где же? Он ведь русачок был истинный, глянешь — не ошибешься.

— А Гайдуков ее при ней же и остался. Никуда не делся. Ушел с нею.

— Ах вот как… Вот как…

Посидев еще немного, я распрощался и пошел по Сумской вниз, к отелю. Всю обратную дорогу слова «ушел с нею» все росли и росли в моем сознании, заполняя его своим растущим значением и необъятным смыслом. Поступок Гайдукова, который был обозначен тремя незначительными короткими словами, постепенно обрастал в моем воображении присущими ему наверняка реальными чертами, масштаб которых лишь подчеркивал стоящую за ними величину поступка. Мне явственно представлялось, как эта женщина, Ева, пыталась гнать от себя — от смерти — упрямо шагавшего рядом человека, ее мужа, и лишь затем смирилась с безмерной жертвой, на которую он решился для нее.

Колебался ли он, принимая свое решение? Быть может, и нет. Невыносима была мысль, что в последний миг у края смертного рва она останется в одиночестве и не к кому будет прислониться как к опоре. А он сможет жить дальше?

Тогда я не знал еще, что образы, порожденные словами «ушел с нею», будут долгие годы преследовать меня, и мощь их не будет убавляться с годами…