День политзаключенного

Эпиграф: "Я этот день люблю, как День Шахтера, как праздник наших вооруженных сил".

Какой может быть ДЕНЬ политзаключенного? Когда таким должен быть каждый день. Каждый день нужно помнить о тех миллионах, которых смолола в своей мясорубке советская власть. И каждый день нужно бороться за освобождение тех, кого упрятала в тюрьму ее сегодняшняя реинкарнация.

Эти "дни" вообще как погремушка для взрослых детей – на тебе, не плачь. Целый год шахтеры, рискуя жизнью в нечеловечских условиях, дают стране угля. Не смея бороться за свои самые насущные права – право на жизнь и право на здоровье. И вот тебе награда – День Шахтера, Родина славит героев. Конечно, героев. А куда им деваться? Если родился в шахтерском поселке. И то же самое с остальными "днями".

Постосоветская история добавила к этой картинке еще лицемерия – пошли дни пиара: пиара спецслужб, прежде всего, но не только, еще и пиара как бы демократических побед. День политзаключенного – из таких. В это воскресенье у нас день политзаключенного, в следующее – день вертухая. Так и живем.  

А число политзаключенных тем временем растет. И растет в последнее время уже по разнарядке. Власти на местах хватают людей просто за отклонение от государевой линии. Вот ловца покемонов только что посадили. Да, что там ловца – всех разве назовешь. Стомахин сидит, Дадин сидит, Сенцов сидит... Под разгром ОНК, под генерала милиции-омбудсвумен и под крики (точно как в советское время) "У нас нет политзаключенных!". Есть они, есть – и политзаключенные, и политубитые. Всё у нас есть.

У нас сегодня уже не только политзаключенные есть. У нас и репрессированный народ появился. Как минимум – один. Хотя, какой там один? И почему только сегодня?

Говорить об этом надо. И надо громко. Громче, чем мы говорим. Сталинское наследие не то что не изжито – оно откровенно возрождается. Вот и памятные доски устанавливают в честь строителей ГУЛАГа, и музеи переделывают, и Сталина славят, и Грозному памятники ставят под благословение духовника патриарха, самого старческого старца. Болезнь эта в нас глубоко сидит. Очень глубоко.

Но у этой темы еще вот какой важный поворот есть.

Мы не различаем политзаключенных – всех в одну кучу. А они не одинаковы. Часть политзаключенных – узники совести. А часть, хоть сидит и за политику, узниками совести назвать никак нельзя. Потому что они призывают (прямо или косвенно) убивать.

Совесть же к топору не зовет. Это просто противно ее природе. Максимум, когда она способна призывать к убийству – это когда нет другого способа предотвратить убийства, кроме как убить убийцу. Но это бывает редко, очень редко. В основном – на войне. Обычно же другой способ есть. А к топору зовут или ненависть бурлящая, или подлость, решившая поэксплуатировать ненависть других.

Зовущие убивать тоже оказываются за решеткой и тоже как политзаключенные. Только в отличие от узников совести они – узники ненависти. Мы же одних от других отличить не можем. А когда пытаемся, то всё время путаемся. Вот, например, Стомахина записали в ненавистники. А это как раз самоочевидный случай узника совести.

Почему этот поворот важный? Потому что, не различая людей совести от людей ненависти, мы всё дело пачкаем и тем самым – ослабляем. Правозащитники не могут себе позволить стать защитниками права убийц убивать, пусть речь идет даже не об уже совершенном убийстве, а только о приготовляемом. А это сплошь и рядом происходит.

В брежневское время было просто. Политзаключенные были узниками совести почти все. В сталинское картина была посложнее, но тогда правозащитников не было и быть не могло – они моментально сами становились узниками совести. А сегодня всё смешлось в жизни и в головах. И сплошь и рядом правозащитники начинают защищать право убийц убивать – не прямо, конечно, но готовить убийства словами.

Есть ли здесь формальные критерии – как различать две категории политзаключенных? Фомального нет и быть не может. Но неформальный есть и совершенно определенный. Это нравственное чувство и способность различения добра и зла тех членов общества, у которых это чувство и эта способность наиболее развиты. Замечу – увы – что ни наши правоохранители, ни наши правоприменители к таким людям не относятся: обе эти наши системы устроены так, что честная и мудрая совестливость является прямым противопоказанием для работы в них: даже если случайно кто-то туда попадет (как случилось в свое время с Сергеем Адамовичем Ковалевым), то быстро оттуда и вылетит.

Это, конечно, придется менять. Но пока об измении и речи быть не может. А вот о том, чтобы правозащитному сообществу потренироваться отличать политзаключенных узников совести от политзаключенных узников ненависти, нам как раз нужно было бы хорошенько задуматься. Иначе большой риск сделать слово "правозащитник" бранным.