Кровь от крови

Ррреволюция— звучит-то как, эх!

Тебе,
освистанная,
осмеянная батареями,
тебе,
изъязвленная злословием штыков,
восторженно возношу
над руганью реемой
оды торжественное
«О»!

Владимир Маяковский, «Ода революции»

А где вы видели серьезное творчество, посвященное дворцовому перевороту? Дескать, мы ждем его, он грядет… Очистительная гроза, светлое будущее и все такое… Молодые жизни положим на алтарь… Не было такого и не будет, ибо переворот не того порядка событие.

Если мы говорим— революция, то мы признаем огромность и неизбежность этого явления в тот исторический момент. А когда мы говорим «переворот», мы подчеркиваем его локальность. Дворцовый. Это когда откуда ни возьмись на головы граждан сваливаются «черные полковники», гвардейцы в париках и лосинах или, к примеру, преторианцы, придушивают очередного цезаря подушкой или шнурком, немножко— или множко— стреляют по недовольным и объявляют себя новой властью.

Революция же— это…

А что, собственно, это?

Покопавшись в литературе, я нашла несколько определений революции. Больше всего мне понравилось то, что принадлежит Энтони Гидденсу:

«Революция— процесс политических изменений, в котором задействованы массовые социальные движения, связанные с использованием насилия для успешного свержения существующего режима и с последующим формированием нового правительства. Революция отличается от заговора тем, что революция носит массовый характер и приводит к значительным переменам во всей политической системе. Заговор— это вооруженный захват власти для смены политического лидера, но без радикальных перемен в системе управления».

Кто учился в советской школе, тот помнит ленинские слова о революционной ситуации— пресловутое «низы не хотят, верхи не могут». На самом деле было сказано вот что: «Для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить, как прежде. Для нее требуется еще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде». Именно так и обстояли дела в то время в России— верхи и низы создали друг другу такую ситуацию, при которой продолжать прежнее было невозможно, а новое не получалось.

Нас учили, что логика истории простая: впереди всегда прогресс. Оказалось, что это не так. Что впереди— зависит от нас самих, и неча пенять на логику истории, коли руки растут не из того места.

Всеобщее недовольство, слабость власти, оружие на руках у населения, время от времени мятежи и вооруженные выступления граждан, не говоря уже об экономических сложностях, которые неизбежны в такие моменты. К этому ко всему страна шла долго и упорно. Ей катастрофически не везло с царями, которые, по сути, создавали все условия для того, чтобы вырастить жестокую, бескомпромиссную, не способную договариваться, прощать и соглашаться оппозицию.

В феврале 1917 года в Петрограде случилось восстание, Февральская революция. Царь отрекся от престола, было образовано Временное правительство, провозгласившее Россию республикой.

В марте появились декреты, которые отменяли ограничения по принципу национальности или вероисповедания, уравнивали женщин в правах с мужчинами, передали в государственную собственность все царские земли. Правительство приняло закон о всеобщих, прямых, равных и тайных выборах в Учредительное собрание. Предполагалось, что до созыва собрания, на которое общество возлагало большие надежды, власть в стране — законодательная и исполнительная— принадлежит Временному правительству.

Но это только предполагалось, потому что на местах стали стихийно возникать Советы народных депутатов (впервые эту форму самостоятельной организации население опробовало в революцию 1905-го года). Какое-то время Советы мирно сосуществовали с Временным правительством: так, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов вместе с ним даже проводил заседания в Таврическом дворце. А потом их дороги разошлись: Советы не соглашались с Временным правительством по принципиальным вопросам, например, о войне и мире.

Но и это была еще не трагедия, а трагедия была в том, что жить в стране было, может быть, всё веселее, но и всё хуже: инфляция, вооруженные выступления, продолжающаяся война, разгром усадеб и прочие прелести революционного времени. Временное правительство, приняв чудесные и прогрессивные законы, явно не справлялось с ситуацией. Историки пишут, что к осени 1917-го декреты правительства не исполнялись, а на местах имела место анархия. У Временного правительства оставалось все меньше сторонников. Они, видимо, полагали, что все должно наладиться само собой, а если нет, то ну его, это правительство, с его декретами, уйдем к другому.

А тут, понимаете ли, Ленин с его маниакальной страстью к вооруженному восстанию: вот просто хлебом человека не корми, а дай ему захватить вокзал, телеграф, телефон.

Может быть, он острее других звериным своим чутьем ловил момент, когда надо было повиснуть на горле старого мира, а если проще— взять власть, пользуясь сиюминутными обстоятельствами, чужими просчетами, нестойкими настроениями масс. «История,— писал он вечером 24 октября (6-го ноября),— не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня)….»

Ох, как верно сказано! Тем, кто упустил момент, история этого не простит. Она отправит их в то место, которое укажет Троцкий – на помойку; они же и сопротивляться не будут— и это их основная характеристика. Ну да ладно, вернемся к событиям 24 октября. Холодный был день, мело, но снег еще не лег.

«Было около часа ночи,— пишет историк Роберт Пейн,— когда первые батальоны красногвардейцев вышли из Смольного, направляясь к местам, где укрепились правительственные войска. В течение ночи большевики заняли городской почтамт, центральную телефонную станцию, Дворцовый мост, последний оставшийся в руках Временного правительства.

Большевиками были захвачены все вокзалы, кроме Финляндского».

Эта масштабная операция была произведена, подчеркнем, посредством батальонов— батальонов!— красногвардейцев. Это не были случайные люди. Это было множество людей, по собственной воле примкнувших к большевикам и разделявших их ценности. Нет, это не был переворот.

Утром 25-го власть в Петрограде тихо-мирно оказалась в руках Военно-революционного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Утром ВРК обнародовал воззвание Ленина «К гражданам России»— всего-то несколько строчек, сообщавших о низложении Временного правительства.

При этом в самом Петрограде как бы ничего не изменилось: ходили трамваи, все было спокойно. Да, все важные объекты охраняли солдаты-большевики, но Временное правительство по-прежнему сидело себе в Зимнем дворце — впрочем, недолго. Защищать его было некому. По данным Пейна, «всего защитников Зимнего набралось менее двух тысяч…. А им противостояла пятидесятитысячная армия солдат, моряков и красногвардейцев». Пейн подчеркивает, что в распоряжении Советов были броневики, противовоздушные орудия, полевая артиллерия, не говоря уже о крейсере «Аврора».

Переворот?

Утром 26-го открылся Второй Всероссийский съезд Советов, в президиум которого вошли большевики, эсеры, меньшевики. Пишут, что крик стоял страшный: большевиков с их «переворотом» (это слово звучало и тогда) и «мятежом» одобряли далеко не все, особенно ругался меньшевик Федор Дан. Тогда на трибуну вышел пламенный Троцкий и сообщил критикам: наша революция победила, и почему мы должны уступать вам победу ради какого-то общего согласия? Ступайте туда, где отныне ваше место— на помойке истории.

И некоторые, натурально, встали и, к сожалению, вышли в указанном направлении, предоставив большевикам возможность самим заниматься страной; а ведь у этих людей, надо полагать, было при себе оружие.

В недалеком будущем у страны и ее жителей будут и еще возможности для сопротивления, будут незахлопнутые окна, однако они в эти окна не вылезут, оставив все как есть.

Я глубоко убеждена, что то, что происходит в нашей жизни, не предопределено свыше, но складывается из множества векторов, действий и бездействий, среди которых есть вроде и ерундовые на первый взгляд, но только на первый.

Все они не случайны, потому что все они— результат нашего выбора, пусть мелкого, бытового, но выбора. Из множества возможностей мы выбрали именно их. Из множества тогдашних возможностей страна выбрала именно большевиков. Сначала поверила им, не проверяя, как это— земля крестьянам, фабрики рабочим. Потом— не сопротивлялась, потом— сдалась. Почему именно им? О, это долгий разговор. Вернемся к нашей теме— почему вопрос о том, переворотом ли называть 7-е ноября или революцией, представляется принципиальным? Очень просто.

Рассмотрим версию «переворот»: страна шла по предначертанному царем или Временным правительством пути, однако откуда ни возьмись— наверное, с Марса— спрыгнули большевики, захватили власть, а вся страна тут ни при чем. Все то, что будет твориться в ней последующие 70 с лишним лет, исключительно дело рук кровавых большевиков, а сама она— бедная, невинная овечка, попавшая в их когтистые лапы.

Версия «революция», напротив, предполагает, что большевики были плоть от плоти населения и кровь от крови его, что они лишь возглавили, оседлали волну, которая и без них снесла бы все к чертовой матери. Волна эта никого, кроме них, не держала, потому что только они были того же химического состава, что и она.

Если так, тогда вся страна обязана взять на себя ответственность за то, что впоследствии все случилось, как случилось. Страшно, конечно, и горько, но как иначе?

Другое дело, что людей можно понять: наша, тутошняя революция не могла быть другой— белой, пушистой, бескровной. Ее делали люди, выросшие в России, то есть воспитанные террором и на терроре. Полагаю, что именно так следует назвать методы, применявшиеся правительством против своего народа. Люди, вскормленные молоком матери-волчицы, будут рвать мясо и пить кровь, вегетерианские радости им неведомы. Их так растили.

«В начале жизни мною владело чувство, кажется, оно стало вполне отчетливым раньше, чем кончилось детство. Мы обретаемся в мире безысходном, остается одно— биться в поисках выхода, а выход невозможен»,— писал, вспоминая детство, Виктор Серж в своей книге «От революции к тоталитаризму: воспоминания революционера».

Этот человек, сын политического эмигранта, сочувствовавшего «Народной воле», в 1919-м году приехал в Россию. «Я не против большевиков и не нейтрален по отношению к ним, но я сохраню свою свободу, не отрекусь от способности мыслить критически,— писал он, поясняя, почему выбрал именно РСДРП(б).— Я буду с большевиками, потому что они упорно, не унывая, с замечательным рвением и обдуманной страстностью делают все, что необходимо; потому что лишь они могут сделать это, взяв на себя ответственность за любые начинания и проявляя удивительную силу духа». Другими словами, с ними уверенность, с ними сила, потому что больше— некому. У прочих кишка тонка. И это понятно: царский режим выковывал удивительные характеры.

«Лишь издали революцию можно считать монолитом; в жизни она подобна потоку, который несет одновременно лучшее и худшее, мощно втягивает в себя явно контрреволюционные струи. Она вынуждена подобрать оружие старого режима, а это оружие обоюдоостро. Чтобы оставаться честной, она должна постоянно быть начеку против собственной скверны, собственных крайностей, преступлений, внутренних элементов реакции. Она остро нуждается в критике, оппозиции, гражданском мужестве тех, кто ее делает. А в 1920 году мы были далеки от этого. Знаменитая фраза Ленина: „Это великое несчастье— честь делать первую социалистическую революцию, выпавшую на долю самого отсталого народа Европы“ (цитирую по памяти; Ленин несколько раз повторял это),— постоянно вспоминается мне»,— писал Виктор Серж.

В своей книге «Русская революция» Александр Керенский писал: «Я вовсе не утверждаю, будто большевизм оправдывает царизм. Нет, так как именно самодержавие изначально породило коммунистическую тиранию».

Хочется, конечно, отмазаться, отстраниться, уклониться.... Дескать, это не наши прадеды, а это все какие-то паршивые большевики, инородцы, евреи (помню, где-то я даже видела статистику— среди вождей революции было их столько-то и столько-то, только автор не задавался вопросом, почему именно ущемленные в правах евреи шли в революцию), а Ленин-то мало что еврей (этой теме— еврей ли Ленин— одно время уделялось большое внимание, похоже, что интерес был не научный, а какой-то истерический: не наш он был, не нааааш!), так еще и германский шпион. Пришлый, чужой. И ежели бы не он и не они, то не было бы и Сталина, и прочих, и прочего.

Может, конечно, и шпион— есть доводы за, есть доводы против. Но из песни слов не вычеркнешь: именно этот человек, шпион или нет, был отцом государства, созданного в 1917-м году. Такого человека выбрала Россия, осознанно или неосознанно, потому что в 17-м году в России случилась революция, за которую нам и поныне стыдно и от которой мы пытаемся откреститься, пренебрежительно называя ее переворотом.