Гойка

Татьяна Яровинская

Это произошло тогда, когда Дима еще учился в институте.

 В ту пору только зарождались строительные отряды, и ребята были не прочь поучаствовать в комсомольском мероприятии, имевшем ряд положительных сторон. Не говоря о том, что это давало возможность заработать и, в зависимости от обстоятельств, либо помочь материально семье, либо удовлетворить свои прихоти, истратив деньги на модные "Спидолы", фирменные часы или тряпки, манила романтика: неведомые просторы и дали, о которых потрясающе пели барды. Послушаешь их - и дремучая тайга, и алтайские степи, и среднеазиатские пустыни в миг превратятся в удивительные, сказочные места.

 И вот Диму, как и других студентов, тоже подхватила эта волна. Уж больно захотелось почувствовать себя взрослым, независимым. Да и совсем неплохо было бы реализовать свою мечту, о которой родители и слушать не желали. Скажем больше, она просто приводила их в ужас. Ведь сын хотел приобрести ни что иное, как мотороллер. А мама и папа, которые неплохо зарабатывали и по мере возможности баловали свое чадо, были категорически против, называя сей агрегат движущейся табуреткой, вовсе небезопасной на дорогах.

Чтобы отвлечь сына от этого, по их мнению, безумного шага, даже обещали после окончания института подарить ему машину. Только молодой человек, как и большинство его сверстников, не очень-то прислушивался к родительскому мнению и собирался решить эту проблему по-своему, для чего и записался в стройотряд.

 Неудивительно, что мвма с папой, узнав об этом, встали на дыбы. Им, естественно, не хотелось отпускать сына на длительное время в неизвестность с антисанитарными условиями, нерегулярным питанием, потенциальной заразой да и, кто знает, какими еще напастями! Только они ничего не смогли поделать. Все, связанное с этим десантом, шло через райком комсомола, и отказ от первоначального решения мог повлечь за собой массу неприятностей, которые непременно сказалось бы на дальнейшей деятельности молодого специалиста(папа был человеком партийным и прекрасно разбирался в механизмах сей системы).

 По сему на семейном совете было решено "ребенка" отпустить.

 "Нет, нет, это добром не кончится", - причитала бабушка, и, по словам мамы, накаркала.

Когда через три месяца погрубевший и повзрослевший парень, отказавшийся ко всеобщей радости от приобретения мотороллера, вернулся домой, то преподнес родителям другой, более солидный сюрприз. С дальних сибирских просторов он привез себе жену, чем поверг все семейство в шоковое состояние.

Что из того, что Маша была поистине хороша?

 Высокая, стройная с длинной русой косой ниже пояса и толщиной в руку...

 Она никак не подходила под тот стереотип, который мысленно был уготован сыну.

 Из деревни, без образования, да к тому же еще и русская...

 Как можно было только подумать о том, чтобы войти в их еврейскую семью, где испокон веков ни в ком не текло ни капли другой крови! Только сколько бы мама не пила, хватаясь за сердце, валерьянку, сколько бы папа не стучал кулаком по столу, оглашая дом криками, ничего поделать они не могли.

 Соответствующий штамп в паспорте плюс беременность невестки делали факт бракосочетания неоспоримым. Приходилось мириться. Естественно, все происходящее вокруг было Маше не по душе. Но у нее не было выбора. Наделенная от природы практическим умом, молодая женщина понимала: в сложившейся ситуации необходимо приспособиться. Вот и старалась вести себя скромно, лишний раз не попадаться на глаза свекрови.

 Иногда, видя, что та в более-менее приличном расположении духа, предлагала помочь на кухне. Но хозяйка вовсе не желала делить ни с кем не только сына, но и кастрюльки со сковородками, а потому на предложение невестки сварить борщ или сделать салат, цедила сквозь зубы: "Спасибо, я сама". Чтобы не околачиваться без толку дома, Маша устроилась на работу, с которой возвращалась уже вечером, после Димы.

 А тот вел себя весьма странно. Не желая замечать происходящего, по-прежнему относясь нежно к своей Бирюсинке, получившей это имя по названию популярной в те времена песни. Впрочем, при нем родители теперь не очень-то давали волю своим эмоциям. Больше употребляли намеки, колкости, считая, что та не выдержит, и со временем так или иначе удастся избавиться от нежелательной родственницы.

Бывшие в курсе дел знакомые и близкие при молодых делали вид, что в доме ничего не изменилось. Зато за глаза, жалея Мирру Евсеевну, обсуждали с ней наболевшую тему.

 И вот однажды, неожиданно оказавшись дома в неурочное время, Маша случайно услышала разговор свекрови с подругой, от которого ей стало явно не по себе. Но более всего поразило доселе незнакомое слово "гойка", показавшееся явно оскорбительным.

 Желая знать, что оно означает, обратилась с вопросом к мужу. Тот, смутившись, объяснил, что «гоями» у евреев называю всех, не принадлежащих к этой национальности.

 "Что ж, гойка, так гойка. Никуда от этого не деться", - подумала с горечью Маша.

 Она еще надеялась, что постепенно все образуется. Надо только потерпеть. По своим понятиям, что всасываются с молоком матери и формируются в деревенском обществе, она прекрасно знала, что свекровь и невестка - испокон веков две враждующие стороны. И с этим, хочешь - не хочешь, надо мириться. Когда пройдет время стать свекровью, неизвестно еще как сама отнесешься к новому члену семьи.

То ли, памятуя унижения и оскорбления, постараешься отыграться, то ли, наоборот, пожалеешь и избавишь от собственной участи. Это уж как получится. Впрочем, это вопрос рассматривался ею чисто абстрактно. Для того, чтобы проверить теоретические умозаключения на практике надо было прожить еще немало лет, ибо недавно появившийся на свет сын был маленьким и беспомощным, непрестанно кричащим красным комочком.

 Рождение ребенка вызвало в семье своеобразную реакцию. Мальчика, не спрашивая мнения матери, назвали Матвеем в честь какого-то родственника, и, без ее согласия, обрезали. Последнее доставило Марии едва ли не физическую боль, потому что, плохо понимая суть процедуры, она с ужасом представляла себе, как ее кровинку будут кромсать ножом.

 Ее лицо, да и весь облик, так ясно выражали испытываемые чувства, что когда собрались гости, и пришел приглашенный для проведения мероприятия раввин, молодую маму отправили в спальню, где она сидела, зажав уши, чтобы не слышать матвейкиного крика. Впрочем, все продолжалось недолго. Вскоре ее позвали в зал, где всунули в руки конверт, из которого с одной стороны торчали ножки, а с другой заплаканное личико с подтеками слез.

 Впрочем, ребенок, чьи губки предварительно обмазали сладким вином, спал.

Несмотря на появление внука, атмосфера в доме не улучшилась, отношение к невестке не изменилось. Вернее, изменилось не в лучшую сторону. Колкости и замечания свекрови становились все откровеннее, ехиднее, попреки все тяжелее, и к моменту рождения второго ребенка, на этот раз девочки Рэны, жизнь в этой семье стала и вовсе не выносимой.

Разговоры о нахлебниках, что сидят на шее, приводили к тому, что кусок хлеба в буквальном смысле слова застревал в горле.

Невольно возникает вопрос:

 "А куда смотрел муж?"

 Да никуда. Сначала все время отнимала подготовка к защите диплома, потом работа на номерном заводе, где молодой специалист, для того, чтобы утвердиться, должен был выкладываться полностью. Свободное же время предпочитал проводить с друзьями, которые, в отличие от него, еще не успели обзавестись семьями и искренне жалели Диму, поступившего столь опрометчиво.

 Появляясь дома, он ничего не замечал, словно жил с зашоренными глазами. Как и прежде, при нем мать старалась особенно не задевать невестку, а та, в силу своего характера, не жаловалась, несмотря на то, что порой ей становилось так тошно, что хотелось уйти куда глаза глядят. А куда? Домой ехать не решалась, потому что в их деревне такое возвращение считалось бы позором, да и не могла разрушить созданный матерью миф об удачном браке и зажиточном городском житье дочери.

Но со временем обстановка накалилась столь сильно, что стала просто невыносимой. Маша, забрав детей, ушла из дома.

Самое страшное то, что муж, узнав о ее решении, не стал препятствовать. Вероятно, таким образом решил приобрести свободу.

Мария поселилась на окраине города у старушки, которая, проникнувшись к постоялице жалостью, согласилась сдать ей в своем домике комнату за бесценок. Одинокой женщине такое соседство было приятно, и она, как могла, помогала. Даже присматривала за детьми, когда они появлялись дома на выходные из круглосуточных ясель и садика

. Постепенно жизнь налаживалась. Дети подросли и уже самостоятельно могли хозяйничать в новенькой квартире, полученной мамой от завода. А через некоторое время и вовсе вышли в люди.

Окончили школу, затем техникум, получили специальное образование.

 Сын стал автомехаником, дочь - товароведом.

Казалось, живи и радуйся.

Но нет. Судьбе было угодно дать новые испытания.

 А началось все с того, что дочь, выйдя замуж за украинца, уехала с его семьей в Канаду, сын же, женившись на еврейке, отправился в Израиль.

 Так Маша осталась одна в Житомире, ибо не хотела ехать ни с дочерью, ни с сыном.

 Впрочем, ее никто особенно и не звал.

 По истечению трех лет после выше упомянутых событий, когда на Украине жить стало поистине невмоготу, она решилась написать сыну письмо, в котором без обиняков, напрямик спрашивала, нельзя ли ей приехать к нему, а получив положительный ответ, стала собираться в путь.

 Приватизировав квартиру, продала и ее, и все что было внутри. Собрала небольшую сумму денег и отправилась в Израиль.

 Она остановилась у сына в Мигдаль-ха-Эмеке и рассчитывала жить там, оформив соответствующие документы, на правах матери еврея по отцу.

Но не тут-то было.

К тому времени семейное положение Матвея изменилось. Расставшись с женой, которая ушла к своим родителям, он сошелся с молодой женщиной-марокканкой, обладавшей весьма жестким норовом и вовсе не желавшей жить с кем-то кроме выбранного ею мужчины.

Вновь на сцене театра военных действий появились извечно противоборствующие силы.

 Мария Ивановна вновь стала мишенью для нападок. Несмотря на то, что Симха не знала русского, она умудрялась доводить мать своего друга до слез.

 Скандалы следовали за скандалами, и во время одного из них гостье неоднозначно было предложено покинуть дом. Опять, как в прежние времена, за нее никто не заступился. История повторилась.

Снова она, теперь уже далеко не молодая женщина, оказалась на улице. Без знакомых, без родных, без средств существования.

 А к тому же выяснилось, что, не являясь еврейкой, она не имеет в Израиле никаких прав. Почему?

 Потому что приехала одна, по туристической визе.

Другое дело, если бы отправилась в путь вместе с семьей сына.

Конечно, и в том случае она не имела бы тех льгот, что получают репатрианты соответственно закону о возвращении, зато имела бы вид на жительство и никто не мог бы требовать, чтоб она покинула страну.

 В данном же (к сожалению, отнюдь не единственном случае) эта женщина оказалась полностью бесправной.

 Через полгода, в момент окончания срока действия визы, ей прийдется покинуть страну. Уехать.

 А куда?

В Канаде ее явно не ждали, а в том городе, где жила, не осталось ни кола, ни двора, ни родных. Так что же делать?

 Перебирая совсем невеселые мысли, Мария Ивановна сидела на скамейке и, закрыв лицо ладонями, автоматически раскачивалась из стороны в сторону.

А в это время, как и много лет назад, Господь послал ей старушку.

 Проходя мимо, та становилась и, дернув за рукав, спросила:

 "Тебе помочь?"

 Не услышав в ответ ни слова, присела рядом и, обняв, погладила по голове.

Этот жест, словно сломал какую-то заслонку в душе. Маша разрыдалась.

 Дав ей выплакаться, старушка, ничего не говоря, взяла незнакомку за руку и повела за собой.

 А через некоторое время Маша, выйдя из транса, неожиданно для себя обнаружила, что сидит за столом в небольшой опрятной комнатке.

Ривка (так звали эту женщину), напоив гостью чаем, пригласила в качестве переводчика русскоязычного соседа, с помощью которого уяснила ситуацию.

 Она оставила бедную женщину у себя.

Через несколько дней пристроила на работу в небольшую лавку, где Маша убирала и помогала хозяину за небольшую плату продуктами. Вариант, конечно, не из лучших. Но ведь другого-то не было.

 Маша жила у Ривки, тратя последние монетки и ожидая ответа из МИДа на просьбу о предоставлении гражданства, когда судьба ей все же улыбнулась.

 А улыбнулась она в образе пожилого человека, обитавшего этажом ниже. Овдовев пару лет назад, он обратил внимание на симпатичную трудолюбивую женщину. И не беда, что она успела выучить на чужом языке лишь несколько фраз.

Оказалось, что можно прекрасно объясняться и мимикой, и жестами…

С тех пор прошло около десяти лет.

 Моше и Маша, преодолев препоны и преграды, оформили свои отношения на Кипре.

Да и с детьми все вроде бы наладилось. Помирилась с сыном, съездила в гости к дочери.

 А для того, чтобы никто и никогда не произнес обидное «гойка», прошла гиюр, хоть это было сделать ох как непросто!

 2005