Когда ж уйдем со школьного двора?

Лилия Гущина – Кэрри Брэдшоу "московского Манхэттена". Только в отличие от героини "Секса в большом городе", Лилия – не выдуманный, а настоящий журналист. Автор книг "Когда любовник моложе...", "Мужчина и методы его дрессировки", соавтор (вместе с Ириной Хакамадой) бестселлера "Sex в большой политике", поэтесса, эссеист, эксперт программы "Я сама", создатель двух документальных фильмов, Лилия с подросткового возраста много и плодотворно думала о любви и сексе. Накопленными мыслями, наблюдениями, опытом готова поделиться с посетителями www.gzt.ru

Согласно городской легенде, в этом, дивной красоты особняке, обитает призрак безымянной танцовщицы, которую там замуровал живьем ревнивый мануфактурщик Игумнов, застукав в объятиях розовощекого корнета. Соня призраков не боится, а с некоторыми даже поддерживает многолетние добрососедские отношения.

Легконогая барышня ей тоже симпатична, и сказочным теремом Соня была бы готова любоваться часами, когда б не располагался в нем Институт мозга, где коллектив ученых с 1925 по 1938 год расплетал извилины Клары Цеткин, Луначарского, Цюрупы, Маяковского, Станиславского, Собинова, Максима Горького, Эдуарда Багрицкого, Мичурина, Павлова, Циолковского.

Теперь суровые лики всех этих лоботомированных деятелей науки, культуры и государства проступают на стенах то там, то сям, наподобие портретов. И моя сверхчувствительная подруга жалуется, что уже за квартал от дома у нее возникает забытое школьное ощущение, как будто ее вызывают к доске. И не принципиально— выучен урок или нет: Соня надолго теряет душевное равновесие при любом воспоминании о школе.

Я уже рассказывала про то, как в десятом классе, выполняя постановление ЦК КПСС об улучшении трудового воспитания школьников, девочку отправили воспитываться в абортное отделение районного роддома и чем это кончилось.

Я не проводила пятую трудовую четверть, вынося кровавые помои. Но моя реакция на воспоминания о школе точно такая же.

Эта реакция долго мучила меня своей неправильностью. «Школьные годы чудесные» полагалось вспоминать с ностальгией. На этом настаивали фильмы, книги, Долматовский с Кабалевским в исполнении Большого детского хора п/у В. Попова и многие другие компетентные источники.

Я бы с превеликим удовольствием испытывала то, что полагается, вместе с исправно ностальгирующим большинством. Все же это не смятое желтухой лето, это целых десять самых волшебных лет!

Но каждый раз при малейшей попытке вспомнить ту их часть, что проведена за партой, на меня накатывала тоска, как от линии электропередач, и на ее поверхности барахтались только таинственное слово «вакуоль» и формула воды Н2О.

С некоторых пор я перестала переживать из-за своей дефективности...

Года три назад на улице меня заключил в объятия здорово потертый временем и эпохой мужчина, радостно крича, что он тот самый Славик из 10 «Б», которому я, зажатая в раздевалке, прокусила насквозь ладонь. Я решительно не помнила ни Славика, ни его ладони, ни себя, способную так сопротивляться нежеланному поцелую. Но неподдельное счастье, сияющее в его глазах, меня поразило и вывело на мысль, что может школьные годы во истину чудесны для тех, кому потом обесцветили юность, молодость, зрелость, для тех, чью жизнь после выпускного бала зажевали конторы и проходные, для тех, кого Новодворская называет биомассой, русская литература — народом, а образовательная система — средним учеником?

Для них школа, действительно, покинутый рай, где все устроено так, чтобы именно они, средние ученики, чувствовали себя в своей тарелке. В отличие от тех, кого природа то ли наградила, то ли наказала золотыми руками или живым умом. Первые, не найдя рукам более интересного занятия, щелкают застежками девчоночьих бюстгальтеров и обзаводятся защитным презрением к «ботаникам», вторые скучают и обзаводятся опасными амбициями.

А вскоре после встречи, на одном христианском радио, где я некоторое время раз в неделю вела в прямом эфире что-то вроде викторины «Назад, в СССР», я попросила слушателей перечислить советские школьные реформы.

За полчаса длиннющий список был почти полон, не забыли даже про период веселой послереволюционной анархии, когда упразднили всё – от отметок до уроков, про раздельное обучение и про поражение в 1956 году в гражданских правах буквы «Ё».

Но когда какая-то женщина напомнила о том, что целых восемнадцать лет, с 1940 по 1958 обучение в старших классах было платным (200 рублей в год для горожан и 150 – для жителей сельской местности), телефоны студии заклокотали негодующими звонками с обвинением в клевете. Напор был таким мощным, что на секунду и я усомнилась, и даже позвонила папе, выпускнику 1957 года, чтобы он опроверг или подтвердил возмутившую всех информацию.

Он подтвердил и вдобавок уточнил, что от платы не освобождались даже дети инвалидов войны (он был именно таким ребенком: дедушка потерял на фронте ногу). В эфир и без того раскаленный я выдавать папины уточнения не стала, но с радиостанции ушла окончательно избавленной от комплекса неполноценности. Есть социальные мифы, на которых держится иммунная система одних людей, и которые без спроса и предупреждений отторгает иммунная система других людей. «Школьные годы чудесные»— один из таких мифов.