На старом советском заводе

В Русском музее довольно успешно проходит выставка, название которой двадцать лет назад вызвало бы насмешку - "Гимн труду". Мы же знали, что советская власть начала воспевать труд, чтобы заставить дураков пахать на себя. А когда рабочие пахали на капиталистов, завод изображался чем-то вроде преисподней - см. Иогансона "На старом уральском заводе".

А вот другой канонический гимн труду: "Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы. В холодном сумраке они шли по немощеной улице к высоким каменным клеткам фабрики; она с равнодушной уверенностью ждала их, освещая грязную дорогу десятками жирных квадратных глаз". Тяжелая возня машин, ворчание пара, угрюмые и строгие черные трубы, закопченные люди, выброшенные фабрикой, словно отработанный шлак...

Славно потрудился великий пролетарский писатель Максим Горький! Мы все учились по "Матери". И можно ли было поверить, что после 1917 года этот ад, словно по мановению волшебной палочки, если и не превратился в рай, то сделался делом чести, доблести и геройства.

На картинах мастеров соцреализма советские заводы предстают, разумеется, не такими тесными кочегарками, как у Иогансона, им свойственно некое мрачное величие - домны, мартены, блюминги или, как их там, огненными реками изливается расплавленная сталь - но зато и людишки, копошащиеся у подножия этих огнедышащих или темных громад, представляются испуганными тараканами. Чуть изменит русло огненный поток, чуть качнется в сторону чугунная колесница Джаггернаута - и от человечка останется горстка пепла, кровавая клякса...

Примерно на таком заводе лет тридцать проработал один мой дальний родственник. Не тем будь помянут, во время наших редких встреч он оказывал себя человеком очень нелегким: все время как-то старался подчеркнуть, что он хоть университетов и не кончал, но получает побольше всех доцентов с кандидатами (что было чистой правдой), что в цеху его страшно ценят и что он сначала за десять, потом за двадцать, а затем уже за тридцать лет, невзирая на регулярные крупномасштабные загулы, ни разу не опоздал на работу. Что его постоянно награждают то грамотами, то премиями, то тем и другим разом, а время от времени даже пишут о нем в газетах и показывают по телевизору. И как я ни старался выказать мое восхищение этими символами его значительности, все равно он каждый раз находил повод на что-нибудь обидеться, и расставались мы, как правило, на грани ссоры.

Сегодня шахтеры попадают на экраны, только когда их завалит в забое, а рабочие - только когда нужда заставит их учинить какое-нибудь буйство. Пока же они что-то там добывают и фрезеруют, их как будто и вовсе нет на свете

Но когда мне пару раз случилось видеть его в хабэшной спецовке среди наводящих трепет заводских громад, это был веселый, щедрый, уверенный в себе мужик - как будто вместе с дорогим костюмом он совлекал с себя неутоленные претензии. Сквозь океанский гул неведомых моторов кричал что-то шутливое, мимоходом притискивал льнущих к нему бабенок (всюду жизнь!), перекрикивался с мастером совершенно на равных и едва ли даже не свысока и управлялся с трехэтажной махиной (машиной) своего станка именно играючи - поигрывая своей хозяйской статью под медленно и тяжко вращающимися жерновами не то роторов, не то статоров, не то каких-то котлотурбин.

И здесь, под циклопическими сводами, управляя стальными чудовищами, он без всяких усилий обретал то, во имя чего тщетно пыжился годами, - глубокое почтение оробевшего интеллигента, уже не чающего подобру-поздорову унести ноги.

Похоже, только здесь, на своем рабочем месте, он и обретал вожделенное достоинство и даже, страшно сказать, пресловутую рабочую гордость. А загулы, расшвыривание червонцев и четвертных по кабакам и параднякам порождались стремлением и за воротами своего необъятного завода "почувствовать себя человеком", победителем, а не лузером, как сказали бы теперь.

Во всяком случае, пока было куда опаздывать, он ни разу и не опоздал. А когда завод закрыли, он спился и погиб в считанные годы - остался мертвым сидеть на скамейке, а случайные собутыльники тут же растаяли, прихватив с собой его шапку.

И, поминая его среди давно растаявших, сохранившихся как будто лишь в музейных запасниках сталеваров и шахтеров, я с удивлением осознал, что сегодня шахтеры попадают на экраны, только когда их завалит в забое, а рабочие - только когда нужда заставит их учинить какое-нибудь буйство. Пока же они что-то там добывают, штампуют, льют и фрезеруют, их как будто и вовсе нет на свете.

А между тем каждый человек должен хоть в какой-то сфере чувствовать себя победителем, чувствовать, что он не хуже прочих, а кое в чем и получше. И для большинства людей такой сферой во все времена был мир труда. Я подозреваю даже, что и сталевар на старом уральском заводе ощущал себя не только угнетенным, но и укротителем огня. А мой покойный родственник ощущал себя и уважаемым нужным человеком, и богатырем, чьим движениям повинуются сверхчеловеческие силы.

"Деньга - деньгою, слава - славой, / Но сверх всего еще по нраву / Класс показать. Самим по праву / Сказать: "А что - не молодцы?" - верность этих слов Твардовского я наблюдал даже на таких работах, где о славе не могло быть и речи, а деньги все равно наполовину пропивались сообща. Но в тех, кто огребал больше, видели победителей, рекордсменов. "В прошлом месяце два директорских оклада огреб", - почтительно говорили забулдыжистые грузчики вслед коллеге, который, не выпуская папироски изо рта, словно автомат, подчистую сметал щебенку с двух платформ, когда другие ухайдакивались от одной. Он и держался с надменной скромностью звезды, каждый шаг которой провожает почтительный шепоток.

Сегодняшнее стремление превратить весь мир в сферу обслуживания - весь мир трактир, все люди в нем лакеи - грозит лишить нас и важнейшей сферы человеческого самоутверждения. Разумеется, хозяевами мира люди физического труда как не были при социализме, так не будут и при капитализме. Разумеется, как не было создано шедевров о производстве тракторов и рубке леса, так скорее всего и не будет. Но если мир труда вовсе исчезнет из искусства, если окончательно перестанут появляться новые "Битвы в пути", "Высоты" и "Девчата", миллионы людей, несмотря на хорошую зарплату, станут ощущать себя окончательными лузерами.

И какой компенсации за это они возжелают - как бы нам не узнать об этом слишком поздно.