О СССР

Несколько недавних публикаций в ЖЖ и ГП, в которых делается попытка разобраться в советском участке русской истории, побудили меня опубликовать 45-ю главу "Света Жизни", которая посвящена этой же теме. Я надеюсь, что некоторые вещи, понятные только в контексте всей книги, все же не помешают понять главную линию.

Глава 45. Трудная тема

Лицом в грязи

С документальной достоверностью и без летописной лаконичности гениальный Солженицын сохранил для нас и для истории зверство, которое было абсолютно беспрецедентно не только по масштабам – десятки миллионов жизней, – но и по изуверству жестокости не уступало самому страшному русскому палачеству. Русские стали сжимать череп железным кольцом, спускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие («секретное тавро»), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого – пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо.

Это было совсем недавно, и это так ужасно, что мы пытаемся об этом побыстрее забыть, потому что даже помнить об этом страшно. Что уж говорить о том, чтобы в этом копаться. А ведь это еще и не вся грязь, в которой мы вывалялись в 20-м веке. В русских сердцах поселился ледянящий душу страх – страх, которого не было никогда раньше. Но и это не все – вместе со страхом в наши сердца вползла и юркая идейка – «жить лучше не по Совести»: сознательная ложь для собственной выгоды или для предотвращения неприятностей стала претендовать на то, чтобы стать нормой жизни. Это и были новые обертоны грязи 20-го века, грязи, которая не только разлилась такими морями, что, кажется, залила самые основы нашей жизни, но и была отменно зловонна. И сегодня, когда мы лежим лицом уже в новой грязи (хотя во многом она все та же, старая), естественно, трудно разглядеть изнанку того, что составляло другую сторону России 20-го века. Миазмы еще настолько свежи в памяти, что не просто плотно закрывают ее Светлое, но и сам разговор об этом Светлом делают неприличным. Даже сама попытка найти Светлое в нашем кровоточащем и смердящем вчера (и даже не во «вчера», а в «утре сегодня») кажется кощунственной. И я, конечно, догадываюсь, что эпитет «сумасшедший» будет еще самым доброжелательным из тех, которыми наградит меня либеральный читатель за заявление, что идея коммунизма, родившая чудовище, чей труп еще не до конца разложился, была самым чистым выражением сегодняшнего Света.

Личное. Я и сам либерал, или, во всяком случае, пробыл им большую часть жизни. А выговорить такое либералу, десятилетиями кипевшему бессильной злобой по отношению к советскому режиму, непросто. Но что поделать, если мне нужно говорить много такого, что язык либерала просто отказывается произносить и что «врагам» созвучней, чем «друзьям».

Как бы ни было больно и неприятно ворошить эту тему, нам необходимо без «приахиваний» и «приохиваний» понять, что это было. Навна новой России еще только начала приоткрывать свое покрывало. И если этот (как, впрочем, и все предыдущие) Ее образ залит грязью, то нам нужно не брезгливо отворачиваться, а стараться рассмотреть, Что за грязью. Иначе, если не знать, что под толстым слоем грязи есть Другое, мы даже не начнем отмывать Другое от грязи.

Да, действительно, практика «коммунистического строительства» была почти непрерывной цепью заблуждений и преступлений. И сегодня «аффективный след» от наших художеств еще настолько глубок, что нам трудно видеть в бедах СССР наше неумение, нашу неготовность реализовывать грандиозную идею. Но в том-то и дело, что эта грандиозная идея была (и есть). В том-то и дело, что потоки сталинских преступлений (хотя, конечно, они никакие не сталинские – они наши, общие, и ответственность за них лежит на всех соучастниках – и громко одобрявших, и молчаливо терпевших) были изнанкой зари новой жизни, изнанкой попыток делать очень светлое и чистое дело, изнанкой совершенно искреннего «так вольно дышит человек!». Злодейства, с которыми в истории мало что можно сравнить, и в самом деле совершались во имя счастья всего человечества.

Этого не может быть, так не бывает? Может, так было.

Религия коммунизма

Русский «коммунистический эксперимент» не был ни случайностью, ни «исторической нелепостью» (так некоторые «мыслители» называют события, не укладывающиеся в их представления о том, какой следовало бы быть истории). Не был он и нелепым шараханьем с дороги мировой цивилизации в сторону (как это кажется в приступе досады). Наоборот, он был закономерным итогом русской истории – тем, к чему привел нас поиск Навны, и вместе с тем – первым шагом в том новом направлении, куда повернула «дорога цивилизации». И неслучайно, что именно с этой хоругвью закончившая тысячелетнее обучение у более высоких народов, «отсидевшаяся за спиной у лидеров» Россия вырвалась на авансцену истории.

Вот почему, оказавшись в Свете Русской Вспышки, первые всполохи которого пришлись на середину 19-го века, Россия откликнулась на Него всем своим существом. И понятно: Его лейтмотив звучал в русской душе всю историю – всю свою историю Россия ждала Русскую Вспышку и готовилась к Ней. И вот наконец эта мечта, которая побывала и мечтой о молочных реках с кисельными берегами, и мечтой о граде Китеже, а уже совсем недавно зазвучала у Пушкина: Все в том острове богаты, изоб нет, везде палаты, получила надежду на превращение в реальность. Так что неудивительно, что Идея будущей жизни, которую нес Свет, стала богом новой русской религии.

Но богу нужны пророки – чтобы начать превращать мечту в реальность, нужно «заземлить», уплотнить «эфирное» содержание нового Света. Ясно ощущаемое русскими-IV «Вот оно, наше, – то, что мы столько ждали и ради чего жили» нужно было выразить такими словами, которые можно было бы превратить в дела. И Россия напряженно искала нужные слова. Но слова, которыми можно было бы выразить нашу ярчайшую мечту, естественно, не находились, и поэтому мы были рады любой подсказке.

Подсказка пришла от марксистов. Маркс и Энгельс были из первых, кто сумел почувствовать «в воздухе» тот «призрак», который принес новый Свет, и первыми, кто сумел придать еще очень «эфирной» идее будущей Жизни хоть сколько-нибудь осязаемые формы. А такие «телесные формы Бестелесного» как раз и были тем, что так искали русские-IV. Вот почему Россия, как губка, впитала марксизм. Так школьник, мучающийся над задачкой, хватается за предложенную ему шпаргалку, даже когда в ней и нет нужного ему решения.

Но, конечно, огрубление идеи Света в значительной мере ее упростило, «выхолостило». И в результате между марксистской теорией и русской мечтой образовался зазор. И понятно: мечта о Царстве Божьем на Земле не могла вместиться ни в какие экономические, философские или политические теории. Этот зазор – снизу набор куцых теорий, сверху негаснущая мечта – сохранялся всегда: мы делали не совсем то, о чем мечтали. Но именно благодаря этому зазору смерть советского коммунизма не прекратила нашей миссии, и сегодня, когда эксперимент по реализации одной теории Светлой жизни уже почти завершен, мечта о Светлой жизни продолжает жить. И более того, живет она не как несбыточная мечта, а как все тот же, не перестающий звучать в наших душах Приказ Бога. И поэтому попытки воплотить ее, которые мы не прекращали последние полтора века, продолжают оставаться нашей миссией и нашей судьбой на все обозримое будущее.

Естественно, у новой религии были своя доктрина, своя церковь и свои ритуалы. Но все это само по себе хотя и делает религию, но не может сделать высокой религии. А русский коммунизм был не просто религией, а религией высокой, более высокой, например, чем современное ему христианство-IV (как в западном, так и в восточном оформлении), – он был ближе (конечно, не доктриной, а мирочувстванием) к Истинному Христианству. Блоку не померещилось в зверствах революции «впереди Иисус Христос». Коммунисты в самом деле хотели построить Царство Божье на Земле.

По плодам их узнаете их... Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Но «дерево коммунизма» принесло такие разные плоды, что ясно, что кажущееся нам одним «деревом» на самом деле было не одним, а, как минимум, двумя. Одно – и его мы видим ясно, справедливо наделяя коммунизм эпитетами вроде «сатанинский», – в самом деле принесло столько «худых плодов», что оказалось «в огне» (потому что всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь). Но были у «дерева коммунизма» и «плоды», которые могли вырасти только на очень «добром» дереве. Неслучайно таким широким было увлечение коммунизмом и таким мощным влияние коммунистической России на мир. Коммунистическое Светлое часто ослепляло настолько, что люди уже не могли видеть коммунистического темного. И даже далеко не глупые Ромен Роллан или Фейхтвангер, видя в русском движении начало новой эпохи, не замечали глубоких ям на этом пути. Солнце, на которое пошла Россия, слепило, и долгая, извилистая и ухабистая дорога казалась ровным шоссе.

Что же это за солнце и что это за «добрые плоды»? Самым первым из них был Свет в душах.

Свет в душе – «чувство коммунизма»

Доктрина, политика, искусство – все то, чем была наполнена реальная жизнь коммунистов, – образованы соединением Света нашей Вспышки с грязью, через которую он проходил, «сгущаясь» и «застывая». И, присмотревшись, совсем нетрудно отыскать даже на самых мрачных из этих «сгустков» отблески Света. Но гораздо легче увидеть Свет в том «надпсихическом» свечении, которое украсило души коммунистов, – том очень высоком чувстве, которое питало всю коммунистическую работу и сохранялось в СССР до середины шестидесятых годов.

Нам не хватает слов уже в разговоре о тонкости и интеллигентности России-IV. И тем более их не хватает для описания того Светлого, что принесла Русская Вспышка и по чему мы, собственно, и знаем, что «коммунистическое строительство» не было только шуткой, которую дьявол сыграл с Россией. Он, конечно, приложил к этому нашему начинанию руку (как и ко всем другим русским начинаниям), но исходный посыл нашей работы в 20-м веке был вовсе не дьявольским. И лучшее доказательство тому – пятая ступень лестницы Света в русской душе и особенно ее верхний, «воздушный» слой – свечение. Все, кто побывал в этом Луче, знают о его Силе и Свете именно по следу, который Он оставил в их душах.

Те, чья молодость пришлась на тридцатые, сороковые, пятидесятые годы (и даже на двадцатые или шестидесятые), переживали это чувство душевного подъема, общее для самых разных советских людей. (Тогда никому бы просто в голову не пришло назвать нас «совками», и на то были важные причины – в «совков» мы стали стремительно превращаться позже.) Какой это был сплав торжественного ликования, гордости и любви к стране! Какое счастье! Была прекрасная мечта – мечта, которая одухотворяла. Именно по этой одухотворенности так тоскуют сейчас в России те, кто застал это время (а вовсе не по прошедшей молодости, как это пытаются представить «либеральные мыслители»). Вот за обманчивость этого детского счастья прикосновения к пионерскому галстуку, первомайских демонстраций и «Чапаева», за то, что это детское очарование обернулось потом жестоким разочарованием, и возненавидела интеллигенция советский строй. Сколько обиды было в этой ненависти! (Антикоммунисты (ср. с «античастица» или «антиутопия») – это те же коммунисты, но «коммунисты наоборот».)

Личное. Так было и со мной. Мое детство совпало с годами хрущевской «оттепели» – последними годами, когда коммунизм еще сохранял жизненную силу. И так складывалась моя жизнь, что до тринадцати лет даже дуновения диссидентства до меня не долетали. Это само по себе интересно, так как я рос хотя и не в элитарной, и не в рафинированно интеллигентской, но в интеллигентной семье и в среде, где было много интеллигентов – кроме «простых» врачей, учителей, инженеров в этом кругу оказывались и люди науки, и художники. Конечно, в те годы старшие еще живо помнили сталинские времена и Павлика Морозова и всячески избегали «идейного растления» детей. Но дело было не только в этом. Просто вера в коммунизм была еще очень сильной и очень общей. (Поэтому такому отнюдь не просоветскому Окуджаве и пелось тогда: Я все равно паду на той, на той единственной гражданской или Но комсомольская богиня – ах, это, братцы, о другом.) Соседи по квартире, которые очень уважали моего отца, называли его «беспартийным коммунистом». Это была высшая похвала. И хотя папа прекрасно понимал изнанку советской системы и совсем не был коммунистом, ему было приятно.

Так вот, такая тепличная обстановка превратила меня в фанатичного коммуниста – я впитал флюиды, которыми был напитан воздух, избежав уже появляющихся миазмов разложения. И эти флюиды коммунизма Москвы шестидесятых сделали мое во всех смыслах небезоблачное детство счастливым. Мы жили в ужасных бытовых условиях и очень стесненно материально. Из-за характера у меня были сложные отношения со сверстниками. Бытовой антисемитизм отравлял мне жизнь с того момента, как я узнал свою национальность. И тем не менее, несмотря на все это, очень часто меня буквально захлестывала радостная волна. И это не была радость солнечного дня или просто детская радость жизни, когда хочется скакать на одной ножке. Это была радость коммунизма. Мы, и даже не мы, а МЫ, все вместе шли к Чему-то светлому и счастливому, и сам этот путь был Светел и Счастлив. Те, кто помнит атмосферу праздников тех лет, поймут, о чем я. Хотя сейчас, когда я пишу эти строки, самым младшим, кому доступны такие воспоминания, уже под пятьдесят.

Всмотритесь в фильмы конца пятидесятых – начала шестидесятых годов. У них совершенно особое, «коммунистическое» настроение. Даже (и, пожалуй, даже особенно) у «диссидентских», таких, как «Застава Ильича» Хуциева или «Долгая счастливая жизнь» Шпаликова (в последнем вообще на первый взгляд нет ничего «коммунистического»). Уже через десять лет это настроение повторить было невозможно, хотя (предупреждая естественные возражения) режиссеры семидесятых не меньше стремились к партийной ласке, а идеологическое давление на них даже выросло. Но «каждый пишет так, как дышит»...

Все успехи советского периода связаны с «чувством коммунизма». Пока оно было, было все. Когда оно кончилось – кончилось и все остальное. Даниил Андреев пишет о том, как в начале пятидесятых годов с Советского Союза было «снято благословение» и он оказался лишенным жизненной силы. Если так, то с момента «снятия благословения» прошло еще лет пятнадцать, прежде чем внутренняя смерть советского коммунизма, которая сделала неизбежной (хотя этого тогда никто не понимал) и его внешнюю смерть, обозначилась совершенно явно.

Что же это за чувство – «чувство коммунизма»? Ответить на этот вопрос исчерпывающе невозможно, так же как невозможно исчерпывающе определить, что такое «интеллигентность». В «чувстве коммунизма» было много самоотверженности, доходящей до самозабвения. Было много преданности идее коммунизма – общемирового счастья всех людей. Но, наверное, главное – много переживания этого общемирового счастья «здесь и теперь». Строители коммунизма – не важно, в каких условиях они жили – уже жили при коммунизме и в самом буквальном смысле «парили в эмпиреях». Их мир был розовым – и внутри, и снаружи. А еще они чувствовали себя гражданами своей страны, и даже больше – людьми мира, и не просто мира, а будущего мира – людьми Истории. Над этим много и не без причин смеялись «антикоммунисты». В самом деле, не умея обустроить собственную жизнь, эти неумехи бросались на помощь неграм Америки или безработным Германии. И действительно – как будто бы забавно, и булгаковский профессор Преображенский вроде бы и прав. Но у такого порыва была, по выражению героя одного из последних «коммунистических» фильмов, «высокая себестоимость». Расширить свой мир и превратиться из обывателя в человека Истории – не так много профессоров смогли прорваться сюда из-за ограды своей профессии, своей семьи и своего «клуба».

Насколько ярким было «чувство коммунизма»? На удивление очень ярким. Те коммунисты, которые чувствовали себя вершителями Истории и прогресса (слова, которые в партийном языке приближались по смыслу к слову «бог») поднимались, наверное, и до 75 люм – им открывались реалии, недоступные их «классовым противникам», и они сами сливались («отождествлялись») с этими реалиями.

Конечно, как это всегда бывает, когда нужно навесить ярлык на то, что скрыто от нас, их высокое знание называли и «мечтами», и «фантазиями», и даже «галлюцинациями». Но точно так же «здравомыслящие люди», не знающие подъемов выше 60 люм, называют и религиозный опыт христианских святых.

Почему же в таком случае художники-коммунисты не создали ничего, что было бы ярче 65 люм? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понимать общие причины гибели советского коммунизма. Несвобода, цензура, которая становилась самоцензурой, не пускала советских художников Выше того потолка безбожия, который нависал над ними. Источник их вдохновения был высоко, но им было запрещено (и сами они себе это запретили) «соваться» Выше. Подняться Выше значило подняться выше идеологии, выше партии. Это значило «быть святее папы», но это значило и перестать быть коммунистом. Таких среди советских художников не нашлось.

Россия-V, весь мир

По плодам их узнаете их. Именно по ним, по сладким плодам, ясно, что идея коммунизма росла «из Светлого корня». И не все из этих плодов были такими кажущимися эфемерными, как «чувство коммунизма». Стоит протереть глаза, как среди «вещей коммунистической культуры» видишь великое множество Светлых и сладких плодов. Но – что, может быть, еще интереснее – обнаруживаешь их не только в России (СССР), но и далеко за пределами ее географических границ. Коммунистическая Россия раздвинула свои «астральные границы» куда шире, чем географические и даже политические. Она влияла не только на политических союзников, но и на противников. И может быть, влияние на противников было даже сильнее. Обогатившись Светом коммунизма, русская душа начала реально претендовать на всемирность. Теперь ее котлом становилось все человечество.

Я говорю не только о таких проявлениях всемирной русскости, как «международное рабочее движение» или «социалистический лагерь». Было и совсем другое. Крах советского коммунизма был отнюдь не таким полным, каким его пытаются представить журналисты, и говорить, что из строительства коммунизма в СССР не получилось ничего хорошего, можно только в запальчивости. Многое получилось.

Самое главное, что получилось в России, – это невероятно быстрый – около 1 люма за поколение – рост русских. В начале века наш средний рост был люм 16–17, а в восьмидесятых годах – не ниже 19 люм. В этом отношении ни одна страна мира с СССР равняться не могла. И хотя русские (в среднем) не стали выше американцев или европейцев, но росли мы, как минимум, в два раза быстрее.

Свою роль в таком скачкообразном росте, как ни парадоксально это звучит, сыграл уход разоренных крестьян из деревни в город. В этой ломке было, конечно, много трагичного и уродливого, о чем не устают твердить – и совершенно точно – «деревенские» прозаики, но какими бы несимпатичными ни казались некоторые из новых горожан, города сделали свое дело – вырастили и вчерашних крестьян, а главное – их детей.

Конечно, главным садовником, обеспечившим столь стремительный рост, был Свет в душе. Один за одним – от элементарной грамотности до любви к искусству, от «мы не рабы» через газетные статейки к предсказанному Некрасовым «Белинского и Гоголя с базара понесет» – наращивал Свет культурные слои в русских душах. Но в этой работе Свет создал себе и вполне «материального» помощника – социально ориентированную экономику – ту самую, которую в обывательской мифологии принято считать недостатком социалистической системы. Когда советскую систему упрекают за экономическую неэффективность, мы по привычке ругать все советское не задумываемся, что «социально нагруженная» экономика и не может быть сверхэффективной – ей приходится много тратить на «неэкономику». Как только развитие экономики из самоцели превращается в средство развития людей, ее эффективность автоматически снижается. Но зато повышается «эффективность жизни». Огромные деньги, «бесполезно» расходуемые на культуру, на фундаментальную науку, на образование, на самом деле были «инвестицией в людей» – они шли (во всяком случае, предназначались) на то, чтобы растить людей.

Но, конечно, в самом СССР из коммунистических замыслов, говоря очень мягко, получилось не все. Но сегодня мы видим и другую попытку реализации коммунистической идеи. Китайцы реализуют ее комплексно и очень умело (как и все, что они делают), демонстрируя всему миру ее «плюсы» и доказывая, что с отпеванием коммунизма торопиться не нужно. Избавившись от перекосов, которые погубили Советский Союз, Китай резким спуртом вырывается в мировые лидеры.

Но еще заметней «успехи коммунизма», как это ни может показаться удивительным, на западе. Несмотря на хор проклятий в ее адрес, идея коммунизма на западе была растащена «по ниткам» и прекрасно реализована – не менее блистательно, чем запад реализовал идеи электромагнитных волн в радио- и телевизионных системах. Современный Западно-Центральный мир по сравнению с тем, каким он был сто лет назад, во многом «коммунистический». Он более-менее успешно управляет экономикой. В нем мало осталось классической буржуазии и классического пролетариата – только владельцы и работники совсем небольших предприятий. В мало-мальски крупных компаниях работники владеют акциями компании, то есть являются ее совладельцами, и, естественно, участвуют в прибылях. У компании нет персонального владельца, и управляют ею наемные менеджеры, а не владельцы. Общественная (хотя и не всенародная) собственность на средства производства. Социализм.

Причем с «родимыми пятнами»: в самых крупных компаниях, как, например, Intel, хватает и «социалистического бардака».

В любом развитом обществе сегодня есть огромные общественные фонды. Всюду реализованы принципы социальной защиты. Всюду есть могучие профсоюзы, а в Европе к тому же и мощные левые (коммунистические и социалистические) партии. Все эти механизмы дают «простому человеку» реальные инструменты влияния на происходящее в обществе. Конечно, власти предержащие не жалеют денег на промывание его мозгов, чтобы он использовал свои инструменты «правильно». (Кстати, такое «воспитание трудящихся» хотя и искаженная, но тоже часть коммунистической идеи.) Но западной обработке мозгов противостоят и вполне серьезные «сдержки и противовесы».

Даже такие составляющие коммунистической идеи, как «пролетарский интернационализм» и «дружба народов», были подхвачены западом. Это видно сегодня и в том, как организованы межэтнические отношения внутри самих западных стран. Это видно и в международной политике. Все меньше в ней явного колониализма и все больше «вынужденного альтруизма». Конечно, на помощь отстающим странам тратятся крохи, и их норовят обусловить теми или иными формами закабаления, но сегодня во всем этом все чаще звучит и иной, альтруистический мотив – «богатые должны помогать бедным». И хотя реальные политики лишь в ничтожной степени руководствуются личными симпатиями к бедным народам, да и то лишь те гуманисты, у которых такие симпатии есть, но сухому расчету, который определяет их действия, приходится учитывать настроения избирателей, а в этих настроениях дружелюбия по отношению к слабым становится все больше. А запевалами здесь были советские коммунисты. И те в СССР, кому «братская помощь» слаборазвитым странам казалась просто разбазариванием своего имущества, не видели главного – как деньги работали на идею и увеличивали число африканских или азиатских «коммунистов в душе». Западные политики быстро поняли это и, поняв, включили в «сухой расчет» заботу об укреплении в развивающихся странах «западнических партий».

Но все это мелочи по сравнению с заимствованием самого коммунистического принципа управления обществом. Конечно, на западе этот принцип окрашен не идеологически, а технократически, но сама идея такого управления по своему происхождению – коммунистическая.

В технократизме – и сила, и слабость западной «социальной инженерии». Сила – потому, что он позволяет сфокусироваться на эффективности управления, а слабость – потому, что без идеологии направление изменений общества выбирается стихийно: у корабля есть руль, но у капитана нет ни карты, ни компаса.

Следствием всех этих «коммунистических заимствований» стало то, о чем на западе стараются не говорить: сами знамена западной жизни, такие, как свобода или демократия, заметно «покраснели», и интересы отдельного человека оказались во все большем подчинении у интересов общества в целом.

Тупик несвободы

И все же, несмотря на все эти успехи, коммунистический отрезок русского пути привел Россию в очередной «тупик» – туда, где кажется, что дальше идти некуда, и где, в самом деле, дорога делает поворот. Примерно до шестидесятых годов Россия (СССР) разгоняется, а потом, оставшись без «благословения», в течение лет двадцати–тридцати резко тормозит. Из нее как бы уходит жизнь, и она замирает, как в параличе.

Неподвижность («застой») охватывала все сферы. Может быть, заметней всего было «закупоривание» социальной динамики: способные люди не могли пробиться наверх или продвигались так медленно, что по дороге растрачивали свой потенциал, и поэтому «правили бал» неспособные. А самые высокие русские люди – люди Совести, которые не могли принять ложь, вообще были, фактически, выключены из общества. И в результате не только создавались условия для тирании – концентрации власти в одних руках, но и сама эта тирания все больше становилась тиранией посредственности. Но это только одна сторона всеобщего омертвения советской жизни. Неподвижной становилась даже сама мысль. Когда-то сказанные слова, в чем-то (пусть и во многом) верные в одних исторических условиях, были назначены абсолютной истиной, которой пытались руководствоваться в изменившихся условиях. Застывание «единственно верной» идеологии убило ее: разговор по существу заменили пустой болтовней и откровенным враньем. Верить этому было невозможно. А неверие в правильность пути быстро превращалось в уверенность, что мы идем не туда. Выхода энергии жизни не было – люди оказались лишены какой бы то ни было свободы: хочешь копаться на садовом участке – ну, это еще туда-сюда, но боже тебя упаси даже подумать о пользе общества – об этом подумают те, кому положено. Так общество «гасило» любую инициативу. И тем более строго регламентировались и оттого оказывались безжизненными любые разрешенные объединения людей. Что же касается народов, составляющих русский («советский») сверхнарод, то под запрет попали почти любые проявления их жизни. Так тотальное уничтожение всей и всяческой свободы, вытекающее из отвлеченных теорий, вроде теории о приоритете общественного над личным, накапливало энергию взрыва.

Накопилась она удивительно быстро. И в результате мы оказались на очередной лестничной площадке русской лестницы Света – там, где чувство, что отсюда-то и начинается наш настоящий Путь, тонет в облаке никак не желающей оседать пыли, которую поднял взрыв, уничтоживший советскую систему. И в этом облаке мы не можем увидеть Путь, который так ясно чувствуем, даже на шаг вперед.

Нить Навны – недостроенный коммунизм

Как и все ступени русской лестницы, коммунистическая тоже несет в себе прообраз будущего. Конечно, мертвые формы советского социализма не из будущего. Но зато из будущего – главные принципы организации общества, нащупанные коммунистами: духовность как главная ценность общества, лидерство духовной элиты, обуздание личной алчности... Из будущего даже многие из коммунистических лозунгов, которые в СССР оставались только словами: «Партия – ум и совесть эпохи», «Все для блага человека», «Совесть – лучший контролер». И конечно, главное – из будущего то новое, что Свет привнес в души коммунистов: сознавать себя гражданином мира и человеком Истории, которому до всего есть дело и который за все ответственен, жить мечтой о Светлом будущем, жить для других... В общем, из будущего – все, что коммунистическая идея взяла от своей «матери» – идеи Царства Божьего на Земле, все, что коммунисты сумели расслышать в Приказе, который несет нам Русская Вспышка.

Этим-то она и трудна – тема о коммунизме. Естественная брезгливость подталкивает к тому, чтобы выкинуть весь этот смердящий ужас «на свалку истории». (Если бы она была, такая свалка!) К другой крайности подталкивает ностальгия – все простить и все забыть: одеть розовые очки, заткнуть нос и предаться сладостным – не воспоминаниям, конечно, а грезам о светлом прошлом. А заниматься приходится не тем и не другим, а совсем третьим – поиском драгоценностей в навозе: нет, этот темно-зеленый комочек – не испачканный малахит, а закаменевший навоз, а вот этот – как раз изумруд, не обращайте внимания на запах, конечно, нужно его отмыть. Не очень-то приятная работа. Но необходимая. История советского коммунизма – это история глупостей и подлостей первой попытки реализовать Высочайшую идею. Отделить хорошее что мы делали от плохого как мы делали, хорошее что мы хотели от плохого как у нас получилось – трудная работа, но наше время нельзя понять, не разглядев в ужасах 20-го века трудности Роста.

«Коммунистический эксперимент» 20-го века был только началом долгого пути. Робкие, неуверенные шажки заплетающихся ножек по этому маршу русской лестницы закончились падением, кровавыми ссадинами и даже переломами. Но подъем Наверх никто не отменял. Научно-технический прогресс оборачивается созданием все более разрушительного оружия и все большим числом убийств, но это не останавливает прогресс. Взрывы мракобесия не уничтожают христианства. Медицинские ошибки не дискредитируют медицины как таковой. Мы учимся на ошибках, в том числе и на очень кровавых. Задачи, которые задала нам Вспышка Истории и повторяет сейчас Русская Вспышка, – Совершенный мир и Совершенный человек – слишком велики и прекрасны, чтобы отказаться решать их. Впрочем, даже если бы по малодушию мы захотели уподобиться нерадивому школьнику, который, разозлившись, что его решение не сходится с ответом, захлопывает задачник, это было бы не в нашей власти. Наш Задачник захлопнуть нельзя. То, что первая попытка решить эту задачу обернулась сотнями миллионов человеческих трагедий, означает только то, что снова повторять ту же попытку нельзя, но нужно извлечь из нее все ценное, что поможет решить задачу по-другому.

«Могильщики коммунизма» почти правы, что идея коммунизма закончилась вместе с советским периодом русской истории. Почему почти? Во-первых, потому, что заканчивается идея коммунизма, но не ее материнская идея – та огромная идея, которую несет наша Вспышка и из которой русские выхватили только часть, оформив эту часть как идею коммунизма. И тем более не заканчивается «мать» «матери» идеи коммунизма – еще более огромная идея Истории – Царство Божье на Земле. А во-вторых, потому, что не почти, а полностью закончится идея коммунизма только тогда, когда мы в полной мере поймем, что это было, почему это получилось так, а не иначе и что в этом было жизнеспособным, а что – безжизненным. Без этого не понять, что мы услышали, а что недослышали в Приказе Света, а значит, и не понять, как будет продолжено строительство Царства Божьего на Земле.

А продолжено оно будет обязательно. И русская роль в этом продолжении останется центральной. Потому что все, что пока удалось выполнять из этого Приказа на Западе ли, или на Востоке, – только частности. И только Россия услышала квинтэссенцию Приказа. Мы не умели превратить эту квинтэссенцию в слова, но она и сегодня продолжает жить в нас и как мечта о Светлом Будущем, и как то самое, очень яркое, но мало понятое «чувство коммунизма». (Правда, сегодня чаще либо как воспоминание об этом чувстве, либо как его предчувствие.) Порыв Вверх, мечта о Совершенном мире, стремление жить по Совести – все эти эфемерности есть только в России (даже в ее плачевном сегодняшнем состоянии), и нести их миру могут только русские.

Конечно, сегодня мы еще только-только начинаем выходить из ступора. Мы все еще ошеломлены тем, что с нами случилось. Но понемногу мы начинаем «очухиваться» и снова принимаемся за поиски Пути Наверх – того Пути, на который направляет нас сегодняшний Свет и на который зовет наша вечная мечта о Светлом мире. Та самая, что освещала русский путь всегда и продолжается сегодня – после завершения коммунистического этапа русской истории.