"Марксова схема работает"

Вокалист панк-группы «Последние Танки В Париже», поэт Леха Никонов, не вписывается в узкие рамки панк-рока. Он видит себя наследником Маяковского, авангардистов, и античного поэта Марка Валерия Марциала. В его текстах присутствует множество культурных посылов – но, при этом, он отрицает постмодернизм. Другие объекты ненависти  музыканта – это  тирания и пошлость. То, что искренне ненавидели настоящие поэты всех времен. После концерта ПТВП в Ижевске Дмитрий Райдер встретился с Никоновым, чтобы поговорить с ним об искусстве, левой политике, революции и конце постмодернизма.

– Как известно, авангардное искусство начала ХХ века – футуристы, дадаисты, сюрреалисты – стремились расширить рамки искусства или вообще выйти за его пределы. Наследуешь ли ты этой традиции?

– Я не то чтобы наследую…  Я стараюсь опираться на опыт всех тех, кого ты перечислил. Именно в этом всегда была моя поэтическая задача – и если это заметно, то я очень этому рад. Я всегда не понимал, например: вот, писатель пишет и придумывает фамилии какие-то своим персонажам – хотя все что они говорят, суть слова этого писателя. Так почему бы не поставить свою фамилию? Я так делаю во всех своих больших поэмах, и поэтому многие путают меня с их героями. Некоторые принимают это за какую-то постмодернистскую игру. Но на самом деле это констатация факта – персонаж есть неотделимая часть писателя. Или, лучше сказать, писатель есть неотделимая часть персонажа – это будет звучать вернее. Причем, каков бы этот персонаж не был, отрицательный или положительный.

Но это касается моих так называемых больших стихотворений. А в других стихах я стараюсь быть более конкретным. Именно конкретность и рифма, а также форма имеют самое главное значение в поэзии. В этом я, наверное, наследник футуристов и тех, кого ты так лихо обозвал «авангардистами начала ХХ века» – потому что это тоже была весьма разношерстная публика. Очень разная – от Родченко до Розанова. Это два разных полюса – хотя оба они мне близки, как это ни парадоксально.

–  В вашей песне есть строчка: «классовую борьбу никто не отменял». Как ты думаешь, большая часть публики воспринимает это послание?

–  Меня это не интересует. Пусть это интересует Noize MC,  или тех, кто зарабатывает бабло на политическом тренде. Меня совершенно не интересует, понимает ли меня публика, которая меня слушает. Дело в том, что на самом деле тут разницы нет. Тот, кто не понимает – это проводник. Вот, ему что-то понравилось – не потому, что он что-то понял, а потому что это угар – и он дает это кому-то послушать. А тот уже все понял как надо. Поэтому меня это мало интересует. В большей степени мне интересно, что на наши концерты ходят люди молодого поколения. Это очень хорошо, потому, что у них не стереотипное сознание пока.

– Ты все-таки разделяешь свою творческую позицию и политическую позицию – если о такой можно говорить?  

– Я вообще никогда не имел никакого отношения к политике.

Я поэт, в первую очередь. Никогда политикой не занимался. А социальные песни, социальные стихи, которых у меня предостаточно – это не политические декларации. Это скорее памфлеты или эпиграммы в стиле Марциала или Пушкина. И я не вижу в этом ничего особенного. Моя критика тирании вполне обоснована – хотя бы потому, что никто раньше этого не делал. Поэт всегда будет противостоять обществу, даже если оно удовлетворяет всех остальных. Без этого противостояния никогда не будет творческого потенциала.

– То есть, ты не связываешь себя, как творческую единицу, с политической мобилизацией масс? Ты не готов как Маяковский – после победы революции пойти работать в Окна РОСТа? Придти в Смольный, сказать: «Это моя революция!»

– Человек предполагает, бог располагает. Я на самом деле не могу дать тебе ответ на этот вопрос. Откуда мы можем знать, какая это будет революция? Если это будет правая революция – естественно, я этого делать не буду. Если же это будет левая революция… Это все-таки немножко утопично. Мне кажется, мы должны придти к идее этической революции и выработке новых понятий у левых, которые сейчас все разъединены. Анархисты, коммунисты, социал-демократы… Хотя социал-демократы, это буржуазия, скорее. Нужен синтез новой анархии и коммунизма, чтобы отбросить в сторону все устаревшие заповеди Кропоткина, Бакунина и им подобных. И больше прислушиваться к современным анархистам типа Боба Блэка – или, скажем, к достаточно брутальному коммунисту Жижеку.  

– Ты наверняка знаешь, что в Европе и США проходят массовые протесты, люди захватывают улицы и площади, как в Нью-Йорке – где, кстати, Жижек выступал. Как ты к этому относишься?

– Положительно. В принципе, марксова схема работает. Крупные корпорации объединились, пролетариат тоже начинает объединяется – возьмем, например, страны Третьего мира, или же то, что происходит сейчас в самих столицах империи – в Лондоне, и там, где ты говорил…

– В метрополисах…

– Да, в метрополисах. Это первый знак, что мы приближаемся к тому, о чем говорил Маркс – к мировой революции.

– То есть ты можешь все-таки четко заявить, что у тебя левая позиция?

– Конечно! Я не правый – это, по-моему, очевидно. Я с правыми никогда не имел дел, и дел иметь не собираюсь.

– Но, при этом, ты не готов сейчас присягнуть на верность конкретному движению или партии?

– Ну, это смешно. Я пережил опыт анархизма. Для меня это все больше походит на сектантство. Я полагаю, что все мы, левые, должны придти к консенсусу – а не вырабатывать какие-то там партии. Нужно делать аффинити-проекты, которые будут действовать независимо друг от друга. И желательно, действовать нелегально – потому что легальные способы борьбы нам просто перекрыли