Трагедия


Случай как будто совсем мелкий. Но в нем, как в маленьком шарике, отражается вся наша большая жизнь.

История эта страшна и сама по себе. Молодой парень устроил видеоконференецию, в ходе которой повесился. Насмерть.

Но, хотя и сам факт самоубийства страшен, и еще страшнее то, что желающих посмотреть такое шоу оказалось немало, больше всего меня поразил характер обсуждения увиденного.

Почитайте. Очень отрезвляет.

Ну, пока два часа человек всё ждал человеческого слова и не дождался – это еще можно понять. Что-то, отдаленно напоминающее человеческое, стало звучать только в самые последние минуты, когда было уже поздно.

Но вот начинается обсуждение уже свершившегося факта – 16:53 и далее. И вот здесь-то становится уже совсем страшно.

Процитировать что-то затруднительно: реплики без мата – исключения. Так что попробую обобщить – читать такую документалистику нормальному человеку не под силу: как лезть в выгребную яму без скафандра. И со скафандром-то воротит.

Поражает более-менее приличное владение правописанием. Оказывается, в обсуждении участвует много студентов – поминаются "лабы" и "курсачи". Но это я со второго раза догадался – вообще непонятных слов в этом русском языке столько, что убери мат – и потребуется переводчик.

Но главное – никакого намека ни на что-то, что можно назвать мыслью, ни на что-то, что можно назвать человеческим чувством. Сказать, что это животные, тоже нельзя – животные не сбегаются смотреть на самоубийство сородича.

Нет, они не животные. Но и ничего человеческого невооруженным глазом в них рассмотреть нельзя.

Но ведь это не "они". "Они" ведь часть "нас". Плоть от плоти. И это им жить в будущей России.

Конечно, это не всё поколение. Но сколько их? Этих творцов завтрашнего дня? Этих избирателей?

В том, что они выросли такими, немало нашей вины. И реформаторов школы. И реформаторов общества. И борцов за территориальную целостность.

Но тут ведь что интересно. История эта общество отнюдь не взбудоражила. Собщения на Фейсбуке отнюдь не стали хитами. Народ, и даже очень приличный народ, делает вид, что ничего особенного. Отворачивается. Неинтересно.

Но я даже не о вине сейчас. Я о том, а что делать? Что делать-то? Ведь с таким состоянием души даже уход в нашу не самую духовную церковь был бы для участников обсуждения шажком вперед. Но эти ребята в церковь не пойдут. А никаких иных лифтов для них в обществе просто нет. Не построили. Я не о социальных лифтах. Я о лифтах духовных.

Социальные лифты, положим, мы при данном общественном устройстве построить не можем. Но духовные-то можем. И более того – кроме нас их строить некому. Власть этого сделать не может так же, как мы не можем создать социальные лифты: она в духовном отношении не так уж высоко поднялась над уровнем зрителей суицида.

А нам, как всегда, не до того.

И зря. Ведь эта субстанция нас просто убьет, затопит. И в этом смысле наше равнодушие – это точно такой же суицид. А попытки не думать – точно такая же водка, которой перед смертью глушил себя интернет-самоубийца.

Но мы не только самоубийцы. Мы еще и зрители самоубийства, совершаемого страной. И в этом смысле не так уж и сильно отличаемся от моих героев.

Плоть от плоти.