ОСТРОВКИ.

ОСТРОВКИ.

   1.

   Освободился я после своей командировки от жары, выжигавшей волос на макушке, пыли, осевшей  ватой в глазах,  противного липкого пота, обклеившего спину и то, что ниже спины, звенящей тишины, готовой в любую минуту взорваться  и пощекотать  стрекотом свинцовых «кузнечиков», и решил один махнуть на машине в станицу Обливскую к тестю Ивану Яковлевичу, протащившего, как он говорил, минный окопный осколок в легких  и свою разносившую пять лет  в пух и прах  хендэ хох длинноствольную пушку на потрёпанных старшинских  плечах от Сталинграда до рейхстага, и  к тёще Марии Моисеевне, перегонявшей во время войны комсомолкой – десятиклассницей  вплавь через Дон колхозное стадо  коров, чтобы  похожим летним деньком, когда солнце не жарит и не шпарит, а пытается разогнать легкие играющие  тучки, засесть с Иваном Яковлевичем на огороде среди грядок с  краснощекими, наливными  помидорами, с хрустящими с пупырышками  огурцами, зеленым напоенным летним солнечным теплом  листовым лучком, который пищит, когда его тянешь за верхушку  с грядки, кусачим, жгучим чесноком с белыми, твёрдыми дольками, пузатым горьким и сладким перчиком, и с прочими нехитрыми огородными щедротами, но до ужаса вкусными,  куском чёрного душистого  хлеба с поджаренной корочкой из станичной пекарни  и заветной запотевшей, чистой, как слеза, бутылочкой самогонки из погреба, выгнанной тёщей на сахаре, и настоянной на зверобое, мяте, чтобы устроить грандиозное  огородное пиршество, и чтобы  в очередной командировки, дай Бог последней, полыхнул в сознании свет воспоминаний…

   Словом, отдохнуть  по барски,   растянувшись на земле, лежа, закинув ногу за ногу, положив руку под голову, с резиновой трубочкой, один конец которой заправлен в двухсот граммовый стакан, а другой в принимающий пятидесятиградусный настой  «насос», и, слегка поплевывая и  посасывая, послушать Ивана Яковлевича, как Мария Моисеевна однажды  загнала его пьяненького в омшаник, в котором он просидел целую ночь среди жужжащих ошалевших и взбунтовавшихся  от бессонницы и постороннего предмета с сивушным запахом   пчёл, отбиваясь  березовым веником из бани, матерясь и опасаясь за развесистые свои   уши и длинный, похожий на хобот слона нос.

   Соседи говорили, что омшаниковскую речь Ивана Яковлевича, прерывающуюся трубными и тревожными звуками «ой, курвы, Мария, мать твою, отворяй…»,  внимательно слушала вся станица, и что некоторые станичники  после ночного  выступления  Ивана Яковлевича  среди пчелиной, жужжащей  аудитории навесили на омшаники пудовые амбарные замки,  ключи от которых  надели на верёвочки и повесили на шеи.

   Что поделаешь? Мужицкая доля бывает горше женской, но не всегда…

   2.

   Проскочив  мост через Дон возле Калача, который раскинулся словно гигантская арка над Доном, я свернул на узенькую кое-где заасфальтированную дорогу, а кое-где и лысую с кочками, выбоинами, рытвинами…, со всем тем  богатством, которое сыпется  в руки и голову измученного шофёра хуторными, поселковыми, станичными… дорогами. Проехав километров пять, я уткнулся в небольшой хуторок, в которой жила Светлана. Родная тётка  моей жены. Сорокалетняя, фигуристая  казачка  с манящей  походкой и чёрными цыганскими глазами.

   Светланы не было, и я решил подождать её в летней кирпичной кухне. Выстиранные, чистые, кружевные занавески на окнах. Побеленная печка с вычищенной  духовкой.  Подметённый земляной ровный  пол. Деревянный умытый стол, покрытый  голубоватой скатёркой. Железная пружинистая кровать, аккуратно заправленная бежевым  шерстяным одеялом. Куда бы я не смотрел,  в какой угол не заглядывал -  везде был порядок.

- Чистюля. Хозяйственная.

   Мои мысли быстро поменялись, когда я стал осматривать двор. Кучи слежавшегося песка.  Наваленный  хворост.  Дырявый падающий забор. Обрывки бумаг. … Словом, всё во дворе было разбросано, скомкано, разметено в беспорядке,  как после урагана.

   Час, два -  Светланы не приходила.  Метрах в пятистах находился Дон. Я поднялся по высокому с выжженной травой глинистому  бугру. Дон. Водный простор с небольшим лесистым и камышовым островком. Точка в середине Дона, спокойного, плавного, чистого. Вот только берега в языкастых грязных волнах,  мусоре: щепа, пивные бутылки, консервные банки, обрубленные затянутые тиной ветки... Заплесневевшее, поржавевшее и прогнившее.

- Тихий Дон, - подумал я. – А почему тихий? Немало ведь человеческой крови он впитал. Правда, Дон не причём.

Человек. Мария Моисеевна говорила, что её деда  Гришка Мелехов на донском берегу зарубил.

   Побродив  по берегу  около получаса, я вернулся. Светланы всё не было. Сказывалась усталость: тыща вёрст от Москвы, забитая тяжеловесными фурами дорога, один за рулём, без подмены, прячущиеся в кустах менты, как говорит один мой друг: всякая дорожная сволочь и дорожный хлам.

   В саду  я обнаружил раскладушку, прилег и заснул. Проснулся  от легкого толчка.

   3.

   Утро разжигалось солнечными лучами. С Дона неслась свежесть.

- Выспался гостёчек? – спросила Светлана. – А я вот ночку не спала.

- На работе? – зевнул я. - Коров  доила?

   Светлана усмехнулась.

- На женской работе. Быка  доила.

   Откровенно.

- Понятно, - сказал я.

   Цыганские глаза Светланы вспыхнули искорками и погасли.

- Ты смотри, какой понятливый.  – Она громко засмеялась, а потом, сорвавшись со смеха, тихо добавила. - Ни черта тебе не понятно.  Гуляла я с женатым мужиком.

   Не выдержала. Сказала. А почему? Жизнь, как вода. И жить дает, но в кулак её не спрячешь и  не сожмешь.

- Ну, - протянул я.

- Ну, ну. Пошел ты в…, - она матернулась. - Как сманила Ивана баба, и он   ушел от меня,  загуляла я с женатыми.

- Тут же полно холостяков.

- Они мне не нужны.  – Она лихо отбила каблуками. - Мне бабы нужны.

- Не понимаю.

- А что тут понимать? Мужицкая  головешка ты. Возненавидела я баб после ухода Ивана.  Обросла  ненавистью к ним. Эх! – Пыль под ногами Светланы вихрем взметнулась. - Перебираю женатых мужиков. Потешусь, а потом гоню назад к семье. Осуждаешь?

   Я передёрнул плечами.

- Пьешь, Свет?

- Я от жизни пьяная. Вечером напивалась дочками. Утром похмелялась ими.

- Понимаю.

- Да что ты замусолил: понимаю, понимаю. А наши бабы не понимают и клянут меня.  Гулящая, прости господи. Такую почетную  медальку я от них заслужила. Мне их медалька  до одного места.  Я не вырываю мужика из семьи. А у меня вырвали.

- А Иван, почему от тебя  ушел?

   Светлана на лету перехватила моё слово.

- От тебя. -  Она всплеснула руками. - Так и знала. Не от меня он ушел, а от детей.  Почему ушел? Облысели вы мозгами. Ушел, потому что ноги у него  к междометью приклеены. А душа в качестве подвеска. Ясно говорю?

- Да ясно, ясно.

- Тогда можно и дальше. Огрызок  моей жизни. Хочешь послушать?

- Гони.

- Так вот.  -  Светлана задумалась, а потом,  искоса улыбнувшись, махнула рукой. – С девственной любви. Помял меня  Иванушка в первый раз  на островке. Видел его?

- Да откуда я твоего Ивана мог видеть?

   Светлана захохотала.

- Не Ивана, а  островок. Камышовый, лесистый. С мягкой травкой. Бабы наши называют его хуторским бабьим счастьем. Порадуются  на островке, а потом назад к коровьим дойкам. Я тоже радовалась. Да  развелся Иван  со мной год назад, душу вынул и в угол с тремя дочками поставил, а сам смотался к новой.  Приезжал. Платьица, косыночки, да платочки для дочек привозил, упрашивался назад. А я  косыночки, да платочки в ведро с водой и полы ими мыть. Дочки в плач: мам, не в чем ходить. Как не в чем? В мешках дырки для рук и головы прорежем. Прорезала и ходили. Своё. Чужое всегда успеете поносить. Да дело и не в Иване. – Светлана тяжело вздохнула. -  Баба бабу не поняла. Вот потому и гуляю с женатыми,  мщу   бабам и буду мстить, пока жива и способна на женское дело.

- Так невинных… В кучу гребешь, - заикнулся я.

- А пошел ты к чертовой матери со своей невинностью и кучей.  Ты  в моём состоянии не бывал и не чувствовал. А побывал бы, послушала бы я, какую бы ты песню запел. Островок…

   Она оборвалась,  махнула рукой и пошла на кухню.

   Я направился к машине и хотел выскочить на трассу. Потом передумал. Мне захотелось ещё раз взобраться на бугор и посмотреть на островок.

   Солнце, словно крадучись пробиралась между легкими тучками, и я видел световую дорожку, бежавшую по водной глади к островку. Мне казалось, что она отрывается от воды, поднимается в воздух и золотит верхушки деревьев.  Впрочем, ведь это мне только казалось.