Казус Максимова

Я не знаком с ним лично и не слишком хорошо знаком с его телетворчеством, но несколько передач «Ночного полета» и «Дежурного по стране» смотрел. Первое и самое отрадное, что можно сказать об этом моем телеопыте, что в отличие от почти всего остального, что предлагает нам телевиденье последние 15 лет, его передачи были смотрибельны. Физиологического отторжения не вызывали.

Что же касается автора-ведущего, то он на фоне своих коллег производил самое приятное впечатление. Интеллигент, человек нашего караса, чуть ли не вымирающий вид. А вместе с тем, высказывания его о текущих событиях мне раньше, кажется, совсем не попадались. И именно поэтому меня заинтересовала заметка, появившаяся на «Эхе» незадолго до Нового Года.

Заметка – о конфликте Серебрянникова с московским правительством по поводу запрета на показ фильма о пуссириот. Общий посыл заметки исключительно благонамеренный. Начальство право: такому разврату в московском театре не место. Но хотя и общий этот посыл любопытен: всё остальное, происходящее на московских сценах, очевидно, представляется Андрею Марковичу образцом высокого вкуса – меня больше заинтересовал характер аргументации автора.

В аргументах звучала и прямая неправда. История про несчастного мороженного цыпленка, которую путинский агитпроп вытащил из рукава в разгар позорного судилища, без чего она осталась бы неизвестной вообще никому, не имела к подсудимым никакого отношения. Обычно на нее любят ссылаться либо профессиональные тролли, либо те, кто услышав звон, не привык утруждать себя исследованием, что это за звон. Никого из тех, от кого мне доводилось слышать этот куринный аргумент ранее, назвать интеллигентом было нельзя даже с натяжкой.

Припомнил Андрей Маркович и историю в зоомузее, которая тоже не имела отношения ни к Марии Владимировне Алехиной, ни к группе «Пусси Риот» в целом. Но здесь даже не важно, что обнаружение тех или иных грехов в жизни того или иного героя никак не обесценивает подвиг. Важно, что режиссер и драматург Андрей Максимов даже не просто не захотел понять нехитрые для понимания вещи, а эти хорошо известные ему, как и любому режиссеру и любому драматургу, вещи вытеснил.

Любое сценическое действие имеет свою задачу и сверхзадачу. Эти задачи-сверхзадачи могут быть решены более или менее успешно, но без попытки понимания их любой разговор о любом произведении искусства, неважно талантливом или нет, просто невозможен.

Без него, без такого понимания театр становится дуракаваляньем, а любое неожиданное решение, нарушающее установленные каноны, хулиганством.

Не приминул Андрей Маркович обвинить героинь непоказанного в театре Гоголя фильма и в том, что они сознательно оскорбили миллионы людей. И опять-таки, как не знать ему, писателю, что любой текст и любой художественный акт кого-нибудь, да оскорбит обязательно. Что оскорбленность – нормальное состояние скорбных на голову: он чего-то не понимает, он разобижен на весь мир, и, естественно, готов обижаться и, в самом деле, обижается на все что угодно.

Не хочешь никого оскорбить – не высовый носа. Высунул – обязательно оскорбишь. Поэтому, оценивая деятельность оскорбившего, нормальный человек, прежде всего, ищет мотив – что хотел сделать тот, на кого обиделись? Хотел ли он обидеть? Или хотел сказать о чем-то важном? Или просто выплескивал накопившуюся грязь?

Мне казалось, что еще 20 лет назад тем, кого мы называли интеллигентами, такие вещи объяснять было не нужно. Что это у меня – аберрация памяти: что, дескать, раньше и вода была мокрее, и трава зеленее? Или, в самом деле, наблюдаем мы деградацию? Деградацию интеллигенции?

Давайте вспомним: было ли приличным в те далекие годы нападать на жертв власти и петь хвалу начальству? Ведь не было это приличным. Конечно, все равно находились среди интеллигенции и такие защитники сильных и одновременно обвинители слабых, кто подписывал всякие письма и голосовал на всяких собраниях. Но при этом в брежневские годы такие люди уже понимали, что рукопожатость свою они понижают, что рискуют навеки приклеиться к ярлыку «популизатор», и что в приличной компании своими им уже не быть... Понимали они в глубине души, а кто-то и не очень в глубине, что поступают нехорошо.

А сегодня? А сегодня, кажется, это понимание стало куда-то уходить. И дело здесь не только в Андрее Максимове. Если бы он был один, не стоило бы и писать. Но сервильность и «умная глупость» – непонимание вещей, которые не понимать выгодно, стала слишком общим явлением среди творческой интеллигенции.

И это очень неприятный симптом для общества: голос, которым общество говорит само с собой, оказывается не просто не очень умным – он оказывается лживым.