СЧАСТЬЕ и НЕСЧАСТЬЕ.

СЧАСТЬЕ.

«А ну, братва».

Закурю я папироску,

С гаража возьму гармошку,

Растяну меха. Сверкнут.

Ноги сам в пляс пойдут.

Как любил я танцевать,

Когда было лет под пять.

Ну, ка. врежь, сынок, цыганку,

И отец пускался в пляску.

Бочку на попа поставит,

И на днище так задавит,

Кружит, кружит, как юла,

И кричит, за мной, братва.

Так он всех нас называл,

Когда весел бы, не пьян.

А за мной, отцом - сестра,

Хохотала и с крыльца,

В пляс пускалась, улыбалась,

Да и мать не оставалась.

Ну, а мать, коли закружит,

С ней сам черт тогда не сдюжит.

Шел в присядку я, отец,

Пяткам думал я: капец.

Их огнем, как будто жгли,

Раздирали до крови.

А монашка, тетя Феня,

Отче наш все пела, пела.

А потом, забыв про Бога,

Прямо с хода и с порога.

Тоже в пляс.

И все пошло.

Только жаль, что все прошло.

Отплясалась вся семья,

И остался только я.

Но гармошку я храню,

И с собой похороню.

НЕСЧАСТЬЕ.

   До сих пор я храню обкусанную и обгрызенную деревянную ложку. Ценности она никакой не представляет, но, когда я смотрю на нее, всегда чувствую страх, который накатывался на меня, когда я, сестра, мать вечерами сидели на порожках и ожидали… Сидели мы, прижавшись друг к другу, и не потому, что было холодно. Летние украинские вечера теплые. Обычно молчали. Изредка мать говорила мне:

- Выйди за ворота, посмотри.

   Я выходил, садился на лавочку. Возле лавочки росла акация. К ней были приделаны детские качели на цепях. Я смотрел в сторону станции и слегка трогал качели. Потом возвращался к матери.

   Где-то под полночь приходил отец.

- У тебя была сегодня получка. Деньги, - тихо спрашивала мать.

   Отец разводил руками. Было ясно. Деньги все пропил в бусугарне (так в некоторых местах называют пивную на Украине).

- Сколько же можно, - начинала мать, не заканчивала, падала на пол и начинала биться в истерике. Это страшная картина. Комки пены, вылетающие изо рта.

- Ложку и воды, - кричал отец.

   Сестра бежала за водой, я за ложкой. Железную ложку я не брал, а деревянную, потому что железной можно было сломать зубы матери. Отец засовывал ложку в рот матери, потихоньку разжимал стиснутые зубы, сестра вливала воду. Мы переносили мать на кровать. Через некоторое время она приходила в себя, смотрела на нас и говорила:

-Чем же я теперь вас кормить буду.

   А время было послевоенное.

PS. Счастье – короткое, а несчастье, как правило, и не короткое и не длинное, а рана, длинною в жизнь.