Кто ведет народ

• Дмитрий Великовский
• Дмитрий Карцев
• Виталий Лейбин

—Как лучше: «Размер вашего рейтинга преувеличен» или «Вы преувеличиваете размер вашего рейтинга»?

В одном из ресторанчиков на Садовом кольце, в двух шагах от американского посольства, арт-революционеры обсуждают, как бы посильнее уесть фаворита президентской гонки. Это будет ответ двухлетней давности календарю с полуобнаженными студентками журфака: тоже голые, тоже смешные, но только оппозиционные и без половой дискриминации — позировать будут и девушки, и юноши.

Креатив застопорился на бурных спорах о том, украсит ли художественно-революционный проект грубоватая лексика в стиле самого Путина или оппозиционная молодежь должна быть выше этого.

— «Независимые СМИ не вызывают зависимости» — это что вообще такое? Это кто-то поймет?

— О-кей, давай по-другому, давай все снимемся с плакатами «Путин, пошел на х…й!»

— А что, идея, «сетевые хомячки» будут в восторге.

В конце концов модератор дискуссии принимает командирское решение идти по более жесткому пути и ничего не стесняться. Возникает опасность раскола революционной ячейки и ресторанных тарелок.

— Осторожно, в тебе просыпается Путин! Это приводит к облысению и ботоксу.

 — Ничего, девочкам ботокс не страшен, — разряжает кто-то обстановку, и дружелюбный революционный постмодернизм вновь торжествует.

Такой креатив, конечно, всего лишь забавный эпизод. Растущих «из земли» волонтерских организаций, которые занимаются не только креативом, но и разнообразными делами, множество — «Гражданское движение России», «Лига избирателей», «Гражданская курия», «Белая лента», «Сопротивление», «Гражданин наблюдатель», «Российский политический комитет»… Но все они, как огня, сторонятся собственно политической полемики — хоть левой, хоть правой, хоть зеленой. Только творческие и организационные обсуждения! Политика слишком ассоциируется с «профессиональными оппозиционерами», и волонтеры ее чураются. Но именно это — что почти не обсуждается, но подразумевается— и есть самое интересное. Откуда происходят, чего хотят и куда ведут народ организационные лидеры «рассерженных горожан» — ключевой вопрос протестов.

Где у революции начало

«Маруся Сергеева», модератор одной из крупнейших протестных групп в социальных сетях, в миру обычный московский адвокат. Свое настоящее имя он раскрывать не хочет, чтобы не вызвать лишнего интереса со стороны управления «Э» и ФСБ.

— Когда в конце сентября я пришел туда, нас было человек 150, сейчас 160 тысяч.

— Что же такое случилось в конце сентября?

— Вся эта история с Прохоровым и «Правым делом» — я тогда понял, что у ребят, мягко говоря, не все под контролем.

Четыре года назад, по его собственному признанию, он готов был проголосовать за «Единую Россию» и считал Путина не худшим вариантом — сейчас иначе как «партией жуликов и воров» ее не называет.

— Слушай, а ты сам за время путинского правления стал жить лучше или хуже?

— В каком смысле?

— Ну, в смысле заработков, уровня доходов.

— Конечно лучше. Но я что, Путина за это должен благодарить? Я сам расту профессионально, делаю карьеру. Он-то тут при чем?

— Но в проблемах он при этом виноват?

— А к кому мне обращаться, когда я приезжаю на заправку и покупаю бензин за доллар? В нефтедобывающей-то стране!

Почти никто из тех, с кем мы общались, не осознает с ходу этот логический парадокс: все хорошее как бы от  «лучших людей», а все плохое от власти. Причем этот тектонический слом представлений — от «все идет нормально, хотя есть много недостатков» до «все прогнило» — произошел почти моментально и мистически.

Саше Щербакову 34 года, и до 4 декабря он интересовался политикой постольку-поскольку, вяло поддерживал левую идею и вел спокойную жизнь пиарщика-маркето­лога, который даже в кризис умудрился улучшить свое финансовое положение. Даже на Чистые пруды он хоть и уверяет, что просто не успел пойти, но, судя по неуверенности в голосе, не очень-то и собирался. А потом пошло-поехало.

— После того что там случилось, я уже, конечно, не мог не пойти на Болотную. Мне было бы просто стыдно.

Но теперь, когда это чудо политического пробуждения произошло, любой эпизод недовольства жизнью годится для объяснения своей политической активности:

— Я расскажу тебе, какие у меня претензии к режиму. У нас во дворе детский садик. Так чтобы отдать туда ребенка, нужно дать взятку в сто тысяч. Это как вообще? Ну, я написал большую телегу в департамент образования, громкую, сильную. Ребенка в итоге взяли в другой садик, мы даже довольны: он получше.

— Подожди, получается, вашу проблему решили…

— Да, но ведь не все могут такое письмо написать.

— И что, Путин должен за них писать?

— Нет, но он должен создать систему, при которой не будет ни взяток, ни хотя бы страха на них пожаловаться.

Теперь Саша модерирует группу, посвященную художественному оформлению протестного движения, приветствует каждого нового ее члена и занимается арт-револю­цией по нескольку часов в день, даже в спортзал почти перестал ходить.

— Я такой обычный житель мегаполиса, — пожимает плечами 26-летний Николай Беляев, создатель группы «Сопротивление», один из тех, кто перед прошлыми митингами обеспечивал людей белыми ленточками, которые Путин мистическим образом принял за презервативы. — Работал, встречался с друзьями, ходил на выставки, смотрел кино. Ничего особенного.

— Был хомячком, — ехидно уточняет его подруга Надежда Ушакова.

— Типа да.

— Почему вы создали группу «Сопротивление» сейчас? Выборы-2007 вряд ли были честнее.

— Тогда мне было двадцать два года, и мои взгляды на то, как должно быть устроено государство, еще не сложились, — размышляет вслух Коля. — Может быть, отличие в информационных технологиях? Может быть, особенно циничным это показалось, потому что появились документальные свидетельства — видеоролики, фотографии? Не знаю… Но так получилось, что я понял, что надо действовать. Действовать самому.

Анатолию Кацу, главе неформального пресс-центра протестного движения, повезло попасть в Россию во время редкого единодушия людей его круга. Он возвращенец, питерский американец. В девяносто пятом году его семья эмигрировала в США, полгода назад он вернулся. У него острый критический взгляд на американскую политику, он  посмеивается над американской манерой в пух и прах разносить «всех этих нафталиновых респуб­ликанцев» и категорически отказывается говорить, за кого проголосует на ближайших выборах, — извините, прайвеси. Но взгляды на российскую ситуацию у него прямые, как столб. Мы сидим в обычном московском общепите, он ест форель за сто двадцать девять рублей и говорит, что вышел на митинги потому, что красная цена этому куску — сто, а тридцать рублей у него украли нечистые на руку чиновники.

— Почему ты так уверен?

— Слушай, это все знают. В интернете только об этом и говорят — все, твои знакомые, мои. Все. Я покупаю кефир, он стоит на четыре рубля дороже, чем месяц назад, говорю: «Вот еще четыре рубля украли», продавщица кивает — да-да.

Но интересно, что единомыслие — явление все-таки локальное и, видимо, временное. Активисты в конце концов крайне критичны к самым напыщенным лозунгам и часто не склонны к революционному неврозу. Двадцативосьмилетний Сергей Филиппов по волонтерской активности «бригадир», под его командованием десять добровольцев, которые будут мониторить электоральное «закулисье» в Нагатинском Затоне. О чем бы ни шла речь, говорит мягко, вдумчиво, спокойно и, что поражает больше всего, не только без какой-либо агрессии, штампов из интернета, но и даже без возмущения. То есть вся эта нынешняя «политодержимость» — рево­люционная романтика, пылкие речи «несогласных» и острое желание что-то срочно изменить — совершенно не его габитус.  

— На прошедшие митинги я не ходил. Кроме первого, 5 декабря. Он так мне не понравился, что на другие я не пошел и не пойду больше. Там все против — ре­-жима, коррупции, Путина. А меня больше привлекают действия за.

Как осознать себя классом

— Хорошо, но ты считаешь, что это все вчера появилось? Четыре года назад не вбрасывали и не воровали? Чего ж ты на митинги не ходил?

— Вбрасывали и воровали, да, но не было социальных сетей, негде было все обсудить, — пытается найти объяснение Саша Щербаков. — Ведь что такое социальные сети? Это значит, что ты не один такой, которому хамят, у которого воруют, которого обманывают.

— А со своими друзьями в офлайне ты политику не обсуждал?

— Да нет, как-то это было не очень интересно.

— Тебе или им?

— Да нам всем.

— То есть с какими-то малознакомыми людьми после 4 декабря тебе об этом интересно говорить ежедневно, а с друзьями все эти годы было не очень.

Саша задумывается.

— Ты понимаешь, какая история: теперь-то они совсем не малознакомые. Мы общаемся уже и онлайн, и офлайн — за кружкой пива, причем говорим отнюдь не только о политике. И с некоторыми мне даже интереснее, чем со старыми друзьями. Как-то так.

Так, судя по Щербакову, к пьянке и работе присоединился третий универсальный объединитель людей — революция, которая стала чем-то вроде способа найти свою общность.

Спрашиваем у Анатолия Каца, что думают о нынешней нашей власти русские американцы.

— Все против. Я не знаю никого, кто бы его поддерживал. Путин — это КГБ, это «совок», это то, от чего все уезжали.

— Подожди, но зачем ты-то тогда возвращался?

— Понимаешь, я там все-таки чужой. Когда я был подростком, было здорово: над ботаниками вроде меня там не издевались, а даже наоборот. Но потом я рос и понимал, что я все равно другой, я не совсем американец.

Кац говорит, что демократией в привычном нам смысле Америка стала только пятьдесят лет назад, что до этого там пышным цветом цвели самые грязные избирательные технологии, что он сомневается в законности избрания даже Линкольна. И что со всеми этими знаниями он все равно никогда не станет там своим, зато может принести пользу исторической родине. И тут начинаются все правильные слова про демократию как повседневную работу, про важность гражданского контроля и прочее-прочее. Десять минут назад Кац не менее подробно объяснял, чем плоха традиционная либеральная демократия.

История на первый взгляд своеобразная: молодой эмигрант, приехавший даже не узнавать, а покорять родину. Но на родине-то никого, зато все вокруг говорят о политике, и «белая революция» оказалась самым доступным средством социализации. И на этом месте уникальность заканчивается: просто для него эта социализация первая, а для многих — очередная. И тут же включается априорное знание если не о том, кто хороший, то о том, кто плохой, — точно. И американско-про­грессорский «экспорт демократии» оказывается как нельзя кстати.

— Что ты получил в России, чего не было в Америке?

— Ты знаешь, у меня появился какой-то драйв. Вот вроде у меня там все было, но сделать там я ничего не мог — потому что все сделано до меня. А тут есть чем заняться, к чему приложить руку.

Стремительная социализация «рассерженных городских сообществ» через бесплатную волонтерскую деятельность — это не явление одних только митингов, это, похоже, важнейшая общественная тенденция всех последних лет. У Сергея Филиппова, например, вообще восемь лет такого стажа.

— Я и медиком был, и детей учил. Не то чтобы мне совсем не платили, но, например, все тысяча двести рублей «педагогического» заработка у меня уходили на обеспечение самой этой деятельности — учебники детям, другие нужные вещи. А доход всегда приносила основная работа — программирование. Последние несколько лет я занимаюсь велотуризмом, хочется иметь свою команду, кататься с ней. Некоторое время назад пошел даже на специальные сборы, без которых не мог стать инструктором. Правда, сломал ногу, теперь восстанавливаюсь. Выборами вот занялся, на это все свободное время и уходит.

— Как относятся твои друзья и знакомые ко всей твоей околовыборной деятельности?

— Особой поддержки я не встречаю. Мои коллеги — программисты, и большинству из них это дико. Чтобы иметь гражданскую позицию, чтобы записаться в наблюдатели, нужно быть коммуникабельным, подключенным к другим людям и информационному полю. А тот, кто предпочитает общению с другими картинку на мониторе, чаще всего не будет иметь достаточного мотива для такой деятельности. Так что для большинства моих знакомых это просто пустая трата времени. К счастью, у меня есть два близких друга, у которых интересы похожи на мои. Они меня понимают, вот с ними гражданственность и обсуждаем.

— А какие они, твои интересы?

— Ровная линия по всему цилиндру, — смеется Сергей, руками описывая вокруг себя широкую сферу. Коллегам моим интереснее железо, а я иду в другую сторону — мне важен человек и то, что в нем есть человеческого. В частности, отношения с соотечественниками, с родиной. И я пытаюсь разбудить в окружающих людях это человеческое: в детях ли, в согражданах ли — уроками, наставничеством или наблюдением за выборами — модальность может быть какой угодно.

Среда гражданских активистов уже близка к тому, чтобы свою общность как-то описать и понять. В долгих разговорах с Николаем Беляевым и с его подругами Надей и Аней мы мучительно пытаемся поймать это самоописание, и вдруг цепь рассуждений замыкается:

— Ой, у нас в группе есть такой Саша Щербаков, он маркетолог, — звонко начинает Аня. — Так он на основе этой пирамиды потребностей построил целую теорию. За «Единую Россию» голосуют те, кому нужна стабильность и защищенность. То есть те, кто находится на низших ступенях пирамиды. А поднимаются протестные настроения там, где есть потребность обрести человеческое достоинство. Наша задача — задействовать более высокие потребности.

Каким путем идете, товарищи?

— В этой стране был довольно богатый опыт революций… — продолжаем допытываться мы, но нас тут же поправляют.

— Давайте отказываться от слов «эта страна», — говорит Надя.

— И от слова «революция». Мы как-то не про это, — вторит ей Николай.

— Мы ни в коем случае не за революцию в том формате, в каком они были раньше, — горячо объясняет Аня. — Мы за гражданское общество. За то, чтобы нас спраши­вали, чего мы хотим. Чтобы соблюдались законы и власть не была тоталитарной.

— Вы отдаете себе отчет в том, что станете пушечным мясом для игроков на политической арене?

— Вы знаете, ни одни перемены не проходят безболезненно, — звенит в ответ голосок Ани. — Как сказали в одном хорошем фильме, чтобы было хорошо, нужно сначала пережить боль.

Отрицание причастности к гипотетической «революции» и готовность «платить цену», насколько мы заме—тили, — еще одно общее парадоксальное настроение гражданских активистов. Но, к счастью, нынешние политические лидеры имеют очень низкий рейтинг доверия даже среди активных протестующих.

— В идеале мы считаем, что из этого протестного движения должна родиться некая партия, — уточняет Надя, которая уже имела опыт участия в молодежной организации «Единой России», которого ей теперь стыдно. — Некая политическая сила. И состоять эта сила должна не из тех людей, которые сейчас сидят в Думе, а из тех, кто выходит на площади. Они пойдут во власть не за тем, чтобы у их родни появились новые счета в швейцарском банке. Они пойдут, чтобы сделать страну лучше.

— Вы видите себя в этой партии?

— Я нет! — хором отвечают Коля и Аня.

— Я да, — говорит Надя.

Из протестов в партию — не единственный ход. Революционная деятельность «адвоката Маруси», с его точки зрения, является прямым продолжением его деятельности профессиональной.

— Даже в самой либеральной и демократической стране адвокат всегда отстаивает интересы общества в противостоянии с государством, в этом наша функция.

— Получается, «я всегда буду против»?

— Не совсем, в разумных пределах.

То есть это выход из адвокатской профессии в профессиональную оппозиционную правозащиту.

Спрашиваем и у Саши Щербакова о его будущем «после протестов»: не боится ли он, что власть начнет закручивать гайки и спокойная жизнь маркетолога, увлеченного революцией, закончится?

— А мы им тогда герилью устроим. Устроим парти­занские действия, будем каждого агента жуликов и воров краской обливать. Чего бояться-то? Все-таки XXI век.

— Подожди, ты же мне только что рассказывал, что включился в протесты именно из страха за будущее своей семьи, своих детей…

— Ну, это другое… Не знаю точно, как объяснить.

Наши гражданские активисты удивительно противоречивы, абсолютно политически и исторически наивны, но этого не стесняются — и светлые просто как ангелы. Возможно, это и есть прививка как от использования их опытными политическими манипуляторами, так и от апатии. Партия, революция и адвокатская борьба с режимом — это пока какие-то детские фантазии. А вот что точно останется и будет развиваться, так это волонтерская и гражданская активность.

— Скачком систему не изменишь, можно лишь вызвать ее ужесточение, — говорит Сергей Филиппов. — Чем агрессивно бороться с кем-то, лучше что-то самому организовывать, вкладывать себя лично в какое-то дело. Я, например, хотел бы, чтобы в моем районе было достаточно наблюдателей для того, чтобы выборы прошли без фальсификаций, то есть по нескольку на каждый участок. Кстати, если вы в «Русском репортере» можете, напишите, что я ищу добровольцев, а то у нас здесь в Нагатинском Затоне думские выборы едва ли не самые грязные во всей Москве были.

— А пройдут выборы, чем займешься?

— Хочу опять детьми заниматься. Может, стану школьным психологом, может, буду подтягивать отстающих в школе гениев. А еще у меня наставничество на носу — есть такая международная программа «Большой брат — большая семья». По ней можно стать наставником для ребенка из детдома, помочь ему социализироваться, поскольку таким детям, как правило, очень не хватает положительных примеров для подражания.