Золото партии

Калининградский обком численно был почти вдвое меньше любого московского райкома и даже питерского: всего около 80 ответственных работников. Ну так и область небольшая. Обком напополам с облисполкомом занимал внушительное здание бывшего имперского земельного банка Восточной Пруссии. Пока не было квартиры, дали комнату в общежитии дома политпросвета. К тому времени обкомы не вели собственного строительства, а ответработники были лишены пайков – ну за исключением, разумеется, заведующих отделами и четырех секретарей. Нашему сектору было доверено командовать книжным киоском, но командовать было, в общем, нечем: любой посетитель мог купить здесь любую книгу. Киоскерша в первый же день сказала: “Вы берете книги, которые и вор не взял бы”. Секретари и заведующие и тут были на особом счету: заведующие получали через киоск хорошие книги, некоторые звонили мне и просили объяснить, стоит ли брать “этого… ну Фолнера… то есть Фолкнера…”, а секретари получали посылки прямиком из Книжной экспедиции ЦК КПСС. Примерно так же было и с продуктами. Я уже на второй день понял, что покупать курицу с наценкой в обкомовском буфете слишком накладно, проще в гастрономе. Но обеды ы обкомовской столовой были дешевы и вкусны. Сидевший напротив за столом профессор Гострем всякий раз, когда я брал рыбу, говорил, что балтийскую рыбу есть нельзя, и объяснял, каким образом в “этой луже” (Балтийском море) скапливаются отходы, которые из-за датских проливов с их дном не уходят в океан.

Вскоре выпала моя очередь дежурить по обкому. Заведующий общим сектором общего отдела (!) по имени Слава занялся инструктированием. Дежурить предстояло с семи вечера до семи утра в приемной первого. Слева девять телефонов: три верхних с гербами – ВЧ (прямая связь с ЦК, Совмином и КГБ СССР), второй ряд – три “двойки” (в Москве их называют кремлевками), нижний ряд – три городских, один из них указан в телефонном справочнике. Журналы регистрации сообщений, дежурств и т.д. И ключи от сейфа (“Ради них и дежуришь!”): от верхнего отсека, где находились пластиковые конверты с половиной инструкции на случай ЧС и ножницами, и от нижнего отсека, где находились такие же конверты со второй половиной инструкции. В случае ЧС ножницами взрезаешь конверты, соединяешь бумаги и начинаешь звонить: кого куда эвакуировать и т.п. Кажется, эти три конверта с паролями “Гром”, “Молния”, “Ветер” и сегодня в распоряжении ГО. Но тогда среди ЧС, как мне сказал Слава, были не только землетрясения и ядерные войны, но и контрреволюционный переворот. Не знаю, правда ли: в конверты не заглядывал.

Ночью было несколько звонков: затопило цех завода, сбежал срочник из погранполка и т.п. Сначала я нервничал (ответственность!), потом захотел спать. Но не заснешь: каждые полчаса на всех этажах начинали бить немецкие напольные часы. Под утро пришли электрики, которые отрегулировали свет в кабинете первого, потом уборщицы, помощники первого, сам. Первым в то время уже был Дмитрий Васильевич Романин, которого, в отличие от его предшественника-тирана, все уважали: он и порыбачил по океанам, и двадцать лет возглавлял горком КПСС, прославившись на весь Союз тем, что за все эти годы ни разу в своих докладах и выступлениях не процитировал Брежнева. Ему спичрайтеры вписывали – он вычеркивал. Мелочь, конечно, но. Мужик он был нормальный. Смешные резолюции накладывал на бумаги – “Полагал бы согласиться”. Не любил категорических “Согласен, не согласен”. Ушел потом сам: “Мое время ушло, а это время – не мое”. Его шофер рассказывал мне, что вечером в пятницу первый покупал в подвальном буфетике четыре бутылки водки, которые и вытягивал до вечера воскресенья. А в понедельник – огурчик.

Зарплату мне положили на десять рублей больше, чем в райгазете 240 рублей). Раз в квартал – премия в размере оклада. Первому секретарю (и секретарям) премии присылали в красном конверте (лично в руки) из Москвы с фельдкурьером: говорили, что его премии (720 рублей в квартал) налогом не облагались.

Кстати, точно так же, в конвертах, Московская патриархия посылала деньги епископам-архиепископам, но тут хоть понятно: налоговая ставка для “служителей культа” доходила до 80 процентов. В общем, все высшее партийное и советское (и всякое другое) руководство прятало реальные доходы от налогообложения еще в советские времена, так что коррупция (протокоррупция) – оттуда, пожалуй. Почва.

В обкоме работало много замечательных людей, отлично знавших свое дело и откровенно мучившихся “партийностью”. Железнодорожники, строители, машиностроители, бумажники, аграрии просто не понимали, что такое “партийное руководство”: им было проще достать кабель или кран для завода или разрулить пробку на железной дороге и в порту. Они и уходили из обкома – на повышение, разумеется – с нескрываемым облегчением. То есть обком для таких был неизбежной ступенькой в карьере. В орготделе – люди другого сорта, там было больше чистых карьеристов-аппаратчиков, они выдвигались по партийной-советской линии, среди них было много выходцев из комсомола. Странно: почему-то именно выходцы из комсомола были самой сукой. Именно они больше всех ненавидели прессу и призывали постоянно “держать и не пущать”, а потом, когда все стало рушиться, – стали бизнесменами худшего пошиба. Впрочем, не все, конечно: среди них встречались очень неплохие ребята, хотя они были в меньшинстве. И все они – и специалисты, и орговики, и адморганы (армия, милиция, КГБ, суд, прокуратура) относились к идеологам с насмешкой, а уж к журналистам, которых и было-то – двое, я да заведующий сектором, с ненавистью. Не все и не всегда, но в целом – да.

Несколько месяцев я готовил разного рода справки, отвечал на письма трудящихся, развязывал склоки в редакциях. Все – впервые: я ж никогда ни в каком аппарате раньше не работал. Туда не ходи, здесь не сиди, лови колебания воздуха, в этом туалете не ссы – там только секретари членом машут. Зоопарк. Но и школа. Справки и ответы на жалобы заставляли переписывать десятки раз: никаких лишних слов, ни-ка-ких. Любое лишнее слово может быть подставой. Ну и связи нарабатывались, конечно. “Золото партии” – это связи, ничего, кроме связей (потому это “золото” так и помогало и помогает в бизнесе).

Кстати, там же, в обкоме, была заразительна ненависть к ложному пафосу. “Зачем ты на хер пишешь – советская власть? А что, есть другая? Пиши – власть”. “Когда я слышу слово “коммунизм”, рука тянется к кобуре” (впрочем, чуть позже те же люди говорили, что рука к кобуре у них тянется при слове “частный”).

Когда я освоился чуть-чуть, мне сказали, что в обкоме к новому человеку год присматриваются, потом год решают, как от него избавиться, потом год выгоняют. Я не проработал и года. Получил квартиру, перевез семью, а весной попал в больницу с перитонитом. Скрутило в обкоме на дежурстве. Коллега сказал: только не вызывай нашу спецполиклинику – там врачи без серьезной практики, по сути – с низкой квалификацией, в любом серьезном случае зовут спецов из других больниц. Вызвали обычную скорую, оперировали в обычной больнице. Месяца два хромал, а летом сразу два зама ушли из Калининградской правды, и я через три-четыре дня оказался в другом кресле. Вздохнул с облегчением.

За эти месяцы мне пришлось прочитать тысячи документов, в том числе с разными грифами секретности. Вывод: партийные органы знали обо всем, что происходило в стране, но повлиять на это уже никак не могли. Стихия стремительно выходила из-под контроля, а наверху была импотенция. Партсобрания, голосования, референдумы, съезды, конференции, кадровые перестановки, демократизация, проценты там, проценты здесь – ничего не помогало. Так бывает. История отвернулась от КПСС и советской власти. Дух истории изменился бесповортно. Когда это началось – в 30-х, с победой абажура и сталинского оппортунизма, или при Хрущеве, когда выветрился даже дух реальной политики, – можно спорить. Остальное – сослагательное наклонение.