Мог ли Гитлер победить?

Ответ на главный вопрос автора – о причинах поражения Германии – заложен в самом названии книги: «Военная гроза». Слово «гроза» ассоциируется с блицкригом: молниеносной войной, победа в которой, по мнению нацистов, должна была чудесным образом решить все политические и экономические проблемы Германии. Впрочем, цитата, отрывок из которой вынесен в заголовок, принадлежит не немцу, а англичанину, не Гитлеру, а Черчиллю: выступая 4 июня 1940 года в Палате общин, он с уверенностью заявил, что Британии по силам «пережить военную грозу». Молния – не конец, а начало бури: тот, кто пережил ее удар, может собраться с силами, поймать попутный ветер в паруса, и в конечном итоге восторжествовать. Вермахт проиграл войну, потому что она приобрела затяжной характер, а затянулась она отчасти благодаря тому, что Черчилль отказался выйти из борьбы, но главным образом из-за нереалистичности основных военных целей Германии.

Робертс держит читателя в напряжении с помощью следующего тезиса: если бы Вторая мировая была чисто военным конфликтом, без политической составляющей, и германское командование не допускало ошибок, Третий Рейх мог бы ее выиграть. Если разложить войну на составляющие – снизу вверх, от блиндажа на линии фронта до Рейхсканцелярии в Берлине – его мысль становится понятнее. Немцы обладали преимуществом в вооружениях, боеспособности, тактике и отчасти стратегии. Но там, где военная стратегия сходится с политической, это преимущество терялось. Цели Гитлера были чересчур грандиозны, нереальны и неразрывно связаны с бесчеловечной идеологией, требующей не только истребления евреев и других «низших рас», но и гибели самого германского народа, если тот не сумеет одержать победу. Успех блицкрига в Польше в 1939 году и во Франции в 1940-м убедил многих генералов вермахта в гениальности Гитлера. Но сам он мечтал о молниеносной победе над Советским Союзом, завоевание которого превратило бы Германию в гигантскую «расовую империю».

В книге Робертс не раз говорит об ошибках немцев, избежав которых, они победили бы во многих сражениях, а то и в конфликте в целом. По его мнению, Гитлеру следовало начать войну не в 1939 году, а в 1942-м. В ходе кампании во Франции он не должен был позволить британскому экспедиционному корпусу эвакуироваться из Дюнкерка. Фюреру также стоило бы убедить Японию напасть на СССР вместе с ним. Кроме того, на оккупированных советских территориях немцам следовало привлечь на свою сторону нерусские народы, а не подвергать их репрессиям, и вернуть землю крестьянам, а не эксплуатировать их труд и конфисковывать продовольствие. Наконец, в сентябре 1941 года группа армий «Центр» должна была идти прямо на Москву, не отвлекаясь на захват Киева, а годом позже группе армий «Юг» нужно было вести маневренное наступление, не увязая в Сталинграде.

Ознакомившись с подобными тезисами, читатель неизбежно начнет задаваться вопросами из разряда «а что если бы?». Так, если мы согласимся с Робертсом в том, что Черчилль способствовал затягиванию войны, отказавшись заключить мир после разгрома Франции (а в этом с ним трудно поспорить), получается, что, не будь Черчилля, Британия вышла бы из войны. Антигитлеровская коалиция в составе Великобритании, США и СССР сложилась лишь в декабре 1941 года, и если бы Лондон заключил мир с Берлином, ее бы просто не существовало.

Но, хотя пример с Черчиллем говорит нам о важности косвенного «сослагательного наклонения», остается неясным, как быть с прямыми тезисами Робертса по принципу «если бы».  Вот простая иллюстрация: если бы нацистский фюрер начал войну на три года позже, обстановка бы существенно изменилась по сравнению с 1939 годом, и не все новые факторы работали бы на него.

В других случаях сослагательное наклонение, чтобы обрести правдоподобие, требует слишком радикального отхода от реалий эпохи. Так, немцы не «подружились» с национальными меньшинствами СССР и не помогли голодным колхозникам потому, что они вели «расистскую» войну, намереваясь истребить десятки миллионов евреев и славян, чтобы освободить завоеванные территории для немецких колонистов. И еще: фюрер не привлек Японию к участию в операции «Барбаросса», поскольку не хотел ее помощи. Более того, к тому времени Токио уже выбрал для агрессии южное направление – Тихий океан, а не северное (Сибирь). Наконец, отношения между Японией и Германией уже «дали трещину». В Токио были крайне недовольны заключенным в 1939 году пактом Риббертропа-Молотова, сочтя, что Берлин отказался от союза с Японией ради альянса с СССР. Иными словами, в вопросах, которые, казалось бы, зависели только от самого Гитлера, следует учитывать позицию других лидеров, что, естественно, намного усложняет анализ возможных вариантов.

Возьмем еще один вопрос из той же серии: что если бы Польша, как того хотел Гитлер, в 1939 году напала бы на Советский Союз вместе с Германией? Будь Варшава союзницей Берлина, Британия и Франция не дали бы Польше гарантий территориальной целостности, что послужило для них casus belli в сентябре 1939 года. И вряд ли они объявили бы войну Германии и Польше, чтобы помочь Советскому Союзу. Далее, если бы вермахт мог использовать территорию Польши, плацдарм для вторжения оказался бы отодвинут значительно дальше на восток, чем в июне 1941 года, а Япония, возможно, присоединилась бы агрессии, вынудив советское командование оставить на Дальнем Востоке часть дивизий, которые в реальной истории были переброшены на Запад для обороны Москвы. Ведь этот сценарий не предусматривает пакта Риббентропа-Молотова, а значит и охлаждения между Токио и Берлином. В таком случае исключен бы был и Пирл-Харбор, а значит Америка не вступила бы в войну. Вместо мирового конфликта речь бы шла о победоносной кампании Германии, Польши и Японии против СССР. Кстати, именно такого варианта опасался Сталин.

Любой историк – признается он в этом, или нет – в той или иной степени оперирует сослагательным наклонением. Ценность подобных аргументов заключается в том, что они высвечивают значение фактов, которые мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся: в данном случае речь идет о том, что Польша оказала сопротивление Германии, и Вторая мировая война стала такой, какой мы ее знаем. Хотя выводы автора по принципу «если бы» побуждают к размышлению, наиболее интересен его труд тем, что составляет традиционные достоинства научного исследования – умелым использованием источников, способностью сопереживать «действующим лицам» и прекрасным слогом.

Тимоти Снайдер – историк, профессор Йельского университета, автор ряда книг. Последняя из них называется: «Кровавое поле: Европа между Гитлером и Сталиным» (“Bloodlands: Europe Between Hitler and Stalin”)