ВОЖДЬ И КЛАССИК

Автор Александр РУДЕНКО

Как-то после создания Союза писателей СССР Сталин на Политбюро ЦК ВКП(б) задумчиво заметил: «Горький, несомненно, великий пролетарский писатель. Но как его одного можно поделить на все наши республики? У каждого народа должен быть свой классик, свой пролетарский основоположник советской литературы...»

Прекрасным был тот августовский 1934 года праздничный вечер в Кремле. Длиннющий, сквозь весь Георгиевский зал, стол обилием яств и напитков свидетельствовал о заключительном этапе Первого Всесоюзного съезда советских писателей. И его участники, утомленные от длительного понимания великой значимости «самой передовой, самой идейной, самой революционной литературы», получили, наконец, возможность расслабиться.

Большой съезд объединил под своей сенью маститых и средних писателей, будущих зачинателей соцреализма и взращенных им грядущих «безпринципников» и «упадочников». Здесь же и классики, основоположники советской литературы народов СССР – те, кто еще об этом даже не догадывался. Гостем на торжестве присутствовал и Иосиф Виссарионович Сталин. Он не произносил назидательных речей, не поучал по отдельности и оптом, как впоследствии герсек Никита Хрущев. А лишь внимал застольной компании знатоков прозы и поэзии жизни. Но и без напутствия вождя столь важное государственное мероприятие грозило предстать миру обычной, как сегодня бы сказали, бухаловкой на высоком уровне. И он в дружеской обстановке, в час веселья просто поднял бокал, чем и привлек к себе внимание зала.

Волна застольного гула быстренько свернулась и улеглась до полной тишины. Вождь поправил усы и уже собрался произнести исторические слова о значимости советской литературы, как над столом этаким дискантом прокатился смешок. Сталин устремил взор на ту территорию, где «окапался» столь дерзкий невежа. Им оказался маленький среднеазиатского типа старичок, видимо, на радостях, вызванных высоким приемом, вкусивший лишку прекрасного вина. Оттого да еще ввиду старческой глухоты не замечавший никаких, вплоть до исторических, событий. Он мирно вел беседу сам с собой, не забывая, правда, подталкивать соседей, приглашая их к «монодискуссии».

Те же пялили на него выпученные, полные мольбы о пощаде глаза. Сталин усмехнулся в расправленные усы, встал и с бокалом направился к источнику немыслимой в этих стенах дерзости.

Зал, пребывая в высшей степени внимания, теперь вовсе затих, как лист перед грозой. Остановившись за спиной опрометчивого закосевшего старца, вождь легонько похлопал его по плечу. Но тот дернул плечиком, словно отгоняя от себя надоедливое насекомое. Сталин повторил «маневр» «назойливей». Не переставая похихикивать, дедок томно обернулся… Их глаза встретились – преполненные сарказма и наполняющиеся бездонной тоской.

– Кто ты, отец-весельчак? – просто спросил Сталин. Старик произвел судорожный глоток и попытался подняться со стула. Однако ноги никак не соглашались с его желанием. А вождь ждал ответа.

– Я-а? – наконец выдавил из себя аксакал. – Э-э, это… Я таджикский писатель… Садриддин Айни. Сталин отступил от него на шаг.

– Так кто же не знает великого писателя Садриддина Айни! – Он поднял бокал.

– Выпьем, дорогие друзья, за классика советской таджикской литературы уважаемого Садриддина Айни! – И звон сотен бокалов возвестил о явлении миру нового классика.

Впрочем, этот эпизод и покончил со спором, разгоревшимся в Таджикистане 30-х годов: какое из наречий таджикского языка положить в основу литературного. Ну а раз основоположником советской таджикской литературы Всесоюзный съезд писателей единодушно признал Садриддина Айни – автора произведений «Смерть ростовщика», «Рабы», «Дохунда», «Одина», то вопрос этот в тот же миг исчерпал себя. Творил их не догадывающейся о своей классической значимости писатель на самаркандском – северо-таджидском диалекте. Конечно, и сегодня есть в Таджикистане хорошие писатели. Но произведений, равных Айни, по сей день так и не создано. Знаю, на свой страх и риск, о чем говорю, сам профессионально занимался переводами с таджикского.