Тайна гибели Пушкина

29 января 1837 г. у Черной речки раздался выстрел, оборвавший жизнь великого поэта России, напутствованного самим Державиным, баловня судьбы, шутника и балагура, супруга первой красавицы Петербурга, человека, чья жизнь, натура и дарование представляли неразрешимую загадку для современников и потомков.

Не одно поколение критиков и не одна тысяча людей задает с тех пор вопрос: ну что стоило Пушкину не придти на эту бессмысленную дуэль, подняться - в который раз! - выше сплетен? Что он доказал, что опроверг? Ведь знал же, не мог не знать - необъяснимой интуицией художника - что выпадет ему у Черной речки смертельный проигрыш, и счастливый туз, как в Пиковой даме, обернется зловещей мертвой графиней - смертью. Неужто ее - именно смерти - хотел? В этом случае Дантес, случайная залетная птица с тремя отечествами и двумя именами был всего лишь исполнителем чьей-то высшей - не Пушкина ли? - воли.

 " Пора, мой друг, пора,

 Покоя сердце просит"...

   Эти строчки были написаны за год до смерти, словно Пушкин заранее примеривался к новой для себя роли, обставляя с должной гениальностью последний спектакль в своей жизни - собственную смерть.

      Смерть своей загадочностью ворожила Пушкина, представляясь чуть ли не более мощным и главным компонентом бытия, нежели сама жизнь. Потому смерть у него всюду соседствует с карнавалом, праздником, разбушевавшейся стихией.

   "Итак, хвала тебе, Чума.

   Нас не страшит могилы тьма"...

  Пушкин, игрок по сути, играл со смертью так же, как играл с жизнью. Его Герман из Пиковой дамы - мифический двойник самого поэта.  

 Все ссылки, выпавшие на долю поэта, были похожи на ту же игру, так что иной раз сам Пушкин разочаровывался в легкости наказания. «И это всё»? - спросит он, въезжая в Екатеринослав и представляясь И.Н.Инзову, наместнику Бессарабии.

  "Дар напрасный, дар случайный,

   Жизнь, зачем ты мне дана"?

  Кому же в целом мешал поэт, кому так досадил (эпиграммами ли, самим творчеством, завидно неиссякающим талантом, свободолюбивостью?), что вынудил насильно повернуть колесо фортуны против себя? И чью волю исполнял Дантес, направляя дуло пистолета в грудь известного поэта? Наконец, почему Пушкин так безоговорочно ринулся навстречу гибели, словно намеренно опережая ход событий? Может быть, дело не столько в пушкинской интуиции и житейской усталости, сколько в достоверном знании вынесенного ему приговора, отсрочивать который нет смысла?

   Версии о гибели поэта так же многочисленны, как и комментарии о его творчестве. Одно время среди виновников его смерти назывались жена и царь, хотя последний, как известно, напротив, всегда покровительствовал поэту.

В наше время одной из наиболее распространенных стала версия о заговоре, опровергающая концепцию семейной драмы. Так, А.Ахматова главным убийцей Пушкина считала Нессельроде. Об этом же, в сущности, сказал еще Лермонтов в известном стихотворении «На смерть поэта». В.Вересаев в книге «Пушкин в жизни» (1984) пишет, что существовало предположение о международном заговоре.

Ю.Тынянов, например, считал, что он сложился на Венском конгрессе по предложению Меттерниха и Александра I... Согласно другой подобной версии, заговор против поэта организовали массоны. Версию о заговоре поддерживали также И.Андроников и другие пушкинисты. 

  Если же Пушкин знал о заговоре и приговоре, становится понятным его настроение и предчувствия в течение последних лет.

   "Все, все, что гибелью грозит,

   Для сердца смертного таит

   Неизъяснимы наслажденья -

   Бессмертья, может быть, залог..."

   По сути, ранним январским утром 1837 года поэт ехал не на дуэль - он ехал на казнь, исполнителем которой был назначен Дантес. Вариант казни он мысленно отрепетировал еще в Капитанской дочке на Пугачеве, дуэль - в Евгении Онегине и Выстреле, заговор - на Германе в Пиковой даме. Его же смерть по иронии судьбы сочетала в себе судьбу всех троих.

   Дело Пушкина было шито белыми нитками, однако западня готовилась упорно и неотвратимо. После последней благодатной осени 1836 года круг событий завертится в заведомо заданном направлении. Пушкину будет отказано покинуть столицу и уехать для занятий литературой в деревню. Сценарий требовал его присутствия тут, и осужденный Пушкин был - для казни! - оставлен.

   «На свете счастья нет, есть лишь покой и воля», - пророчески напишет он незадолго до смерти. Но не было и покоя.

   Как всегда, Пушкин и тут опережал соперников, поэтому он кидается навстречу смерти со всей свойственной ему запальчивостью и непосредственностью, прозревая, что от нее уже не уйти, что она дышит ему в смуглый африканский затылок, и западня захлопывается неумолимо и обстоятельно. Пушкин был фигурой слишком видной, и потому убийство предстояло обставить со всей тщательностью. На первый пушкинский вызов следует отказ Геккерна-старшего с мольбой об отсрочке дуэли на сутки. Поэта убеждают, будто Дантес ухаживал за Екатериной, а не Натальей Гончаровой, а Екатерина, обманутая и сама, просит у деверя благословения на брак с Дантесом. Пушкин вынужден отказаться от вызова, тем не менее, на церемонии бракосочетания Кати Гончаровой с Дантесом, состоявшейся 10 января, он не присутствует.

   Соблюдя видимость приличий, Дантес, не переставая настойчиво испрашивать у Пушкина примирения, за его спиной продолжает ухаживание за красавицей Натальей, ныне его свояченицей. Расчет делается на горячую натуру поэта, и сценарий срабатывает, как положено. Разгневанный Пушкин, распознав истоки гнусной режиссуры, 26 января шлет письмо Геккерну-старшему, обвиняя его в том, что подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену, чтобы говорить ей о любви вашего незаконорожденного сына.... Момент выбран подходящим, и Геккерн принимает вызов, однако, ссылаясь на дипломатический запрет, вместо себя выставляет Дантеса. Остается один день до смерти.

   Обращает внимание, что Дантес стреляет, не доходя, как положено, до барьера и опередив выстрел Пушкина - это похоже именно на убийство, а не дуэль, и Пушкин знает об этом. Потрясают его слова, сказанные секунданту Данзасу по дороге домой: «Если доктор найдет мою рану смертельной, ты скажешь мне об этом. Меня не испугаешь: я жить не хочу".