Невыносимо «прекрасное» прошлое

Истуканы-Ленины, которых вовремя не сбросили, сегодня стоят, глядя на ненавидимые их прототипом, однако восстанавливаемые церкви. По телеку талдычат, как ужасен террор, однако в стране до сих пор 17 улиц Каляева и 31 улица Софьи Перовской — террористов-цареубийц. Ну, разве что Путин открыл «Стену скорби», осудив сталинские репрессии, — зато близкий ему банкир Костин пришел на вечеринку для инвесторов в наряде то ли Сталина, то ли сталинского наркома.

На этом постаменте раньше стоял Сталин. Теперь здесь вместо свергнутого Сталина  стоит памятник Ленину высотой 57 м., на три метра больше Сталина

Писатель и профессор Умберто Эко полагал, что такой синкретизм, то есть намеренное пренебрежение противоречиями, — первый признак «вечного» фашизма: опасности скатиться в автократию фашистского толка.

Я не вполне с Эко согласен. По мне, синкретизм — это обычный оппортунизм. Вот приходит в школу поп и рассуждает о грехе безбожия — но приходит из той самой церкви, которая у памятника Ленину, против которого он ничего не имеет. И дети быстро смекают, что говорить нужно одно, думать другое, а делать третье. Так пестуется умение приспосабливаться к любой ситуации, крайне необходимое для выживания в странах с непредсказуемым прошлым.

Или, вот, любой чиновник Смольного знает и о расстрелах ВЧК, и о Большом терроре НКВД. В одном Ленинграде в 1930-х было расстреляно народу столько, сколько собирает хороший матч на стадионе «Петровский». Но в современный Петербург ежегодно приезжают 300 тысяч китайцев — и для них специально прокладывают «Красный маршрут» по местам революционной славы. Потому что в Китае до сих пор рулит компартия, и Мао Цзэдун, угробивший народа не меньше Ленина со Сталиным, — вождь и учитель. Сочетание несочетаемого чиновник Смольного объясняет просто. «Не давая оценку революции, стоит признать, что романтика революции — это модный бренд». Это я процитировал председателя комитета по развитию туризма Петербурга товарища Мушкарева. Чьи предки после революции наверняка ведь были либо жертвами, либо палачами, потому что другого выбора тогда не было — и в этом ужас того, что творили большевики и их наследники.

Синкретическая формула «несмотря на неоднозначную роль в истории…» применяется сегодня к кому угодно. Ленин электрифицировал страну. Сталин выиграл войну. Дзержинский спасал беспризорников. Какая прелесть! Согласно этой логике, у Гитлера тоже неоднозначная роль. Он ведь не только истреблял евреев, коммунистов и гомосексуалистов, но еще и строил автобаны, поднял страну из разрухи, давал молодым семьям кредиты и еще в 1938 году официально звался «канцлером-миротворцем». При нем Германия встала с колен!

Однако в Германии невозможны «Коричневые маршруты», памятники Гитлеру и отзывы о нацизме в духе «не давая оценок нацизму, стоит признать, что…» Оценка нацизму дана, причем однозначная.

Я знаю это точно, потому что в последнее время много времени провожу в Германии, практически живу. Место моего обитания — столица Швабии город Аугсбург. Это недалеко от Мюнхена: когда едешь на запад, указатели сначала ведут к городку Дахау (тот самый, в концлагере которого при Гитлере угробили 70 тысяч человек), а потом к Аугсбургу.род в 1944-м: тотальные руины. А вот мучительное послевоенное восстановление: декор эпохи рококо остался в прошлом. В музее сейчас выставка «Мода третьего рейха». Между мундиров и дамских нарядов — нашивки с могендовидом и надписями «Jude» («еврей»), их ткали тут же.

И вещи из Дахау, и снимки из Дахау.

Это к вопросу об очень популярной в России идее, что нельзя историю мазать одной черной краской. Для немцев Дахау перечеркивает все. И, кстати, у местного школьника нет шансов окончить школу, не побывав в Дахау, не увидеть эти бесконечные снимки и съемки развалин и трупов — и не ужаснуться тому, что его предки натворили.

В этом большое различие с жизнью петербургского или московского школьника, в списке обязательных экскурсий которого не значатся адовы Левашовская пустошь или Бутовский полигон. И петербургский школьник, прекрасно осведомленный об ужасах блокады, привычно списывает всю вину исключительно на Гитлера, но никогда — на Сталина. И учитель не говорит ему, что именно Сталина обвинял в блокаде Ленинграда главный герой солженицынского «Ракового корпуса» Костоглотов. И это берлинцы, а не москвичи или петербуржцы, видят на транспортных остановках снимки того, что творили раньше здесь нацистская партия и гестапо, — мы ведь никогда не говорим о собственной вине. Попробуйте найти хоть намек на 1930-е на Лубянке или у Большого Дома на Литейном. Там ничего ни про сталинские трупы, ни про брежневскую травлю диссидентов. И Путину, осуждающему репрессии, я верю лишь наполовину: он, конечно, против крови, но не против сгибания в дугу инакомыслия. Иначе «Стену скорби» установили бы не на безлюдном проспекте Сахарова, а прямо на Лубянке, опоясав ею ФСБ, чтобы все работающие там шли через арку, прорубленную в стене из трупов.

Германия тыкала и продолжает тыкать каждого немца в свое стыдное прошлое — с тех пор, как после войны там стартовал тяжелейший процесс денацификации. Он и правда шел Аугсбург — бывший центр текстильной промышленности, эдакое швабское Иваново. Теперь на месте одной из фабрик прекрасный музей, в кинозале которого без конца крутится хроника: вот Аугсбург в 1933 году, и весь его средневеково-барочный центр увешан длинными узкими полотнищами со свастиками (не исключаю, кстати, что дизайн нацистских хоругвей родился именно здесь: под окнами музея — старая красильная башня, на которой когда-то развешивалась на просушку ткань). А вот гонелегко: Гюнтер Грасс в «Луковице памяти» пишет, что немецкие шахтеры в 1946-м все еще были за национал-социализм, и что немцы вначале считали снимки из концлагерей монтажом: «Мы, великая нация, на такие зверства неспособны!»

Поверить пришлось: именно затем, чтобы величие страны никогда больше не ассоциировалось с ксенофобией, ненавистью к слабым, культом силы. Здесь не чванятся своей страной: слово «патриот», как я заметил, имеет в Германии скорее негативный оттенок. Именно поэтому у истории 1930-х мало шансов повториться: все знают, куда она привела.

Советский Союз Гитлера победил, но победа оказалась пирровой. Не только потому, что победители живут беднее и хуже побежденных, но и потому, что до сих пор повторяют эту идиотскую формулу про побежденных. На самом деле нынешние немцы — тоже победители. Они победили свое прошлое. А мы, к сожалению, нет. Наше чудовищное прошлое продолжает держать нас в объятиях. Поэтому оно у нас то однозначно прекрасно, то неоднозначно прекрасно, — но никогда не ужасно. Хотя именно благодаря связи с ним мы и торчим сегодня в беспросветном застое, проигрывая странам Запада по всем направлениям. Под мантры о собственном величии, исходя злобой на всех, кто ушел вперед, в то время как мы ходим по кругу.

Разумнее, не отказываясь от родства с прошлым, отказаться от его наследства. Чтобы выбраться из беспросветного застоя, России необходимо взять на себя хотя бы часть вины за ужасы, которые творились в ее истории.

Дмитрий Губин