Битва с пустыней.

СССР и современная Россия возникли не на пустом месте. Более 1000 лет наши предки осваивали новые земли, шли от Балтики к Тихому океану, от Белого моря к Персидскому заливу. Одна из славных страниц освоения Средней Азии.

Россия — двуликий Янус: лицом к Западу и к Востоку

Россия вступила в XIX век могущественной державой, которая обладала огромной территорией и многочисленным населением. Даже без учета Польши и Финляндии в ней, по данным 1812 г., проживало примерно 42 миллиона человек, а к середине столетия — около 60 миллионов. Весьма впечатляюще выглядела и армия: около 600 тысяч человек — в 1812 г. и около 1,5 миллионов — в 1850-е. Победа в войне с Наполеоном очень высоко подняла авторитет Российской империи. И все же в государстве наметились крайне неблагоприятные тенденции, которые были связаны, прежде всего, с архаичными крепостными порядками.

Крепостное право тормозило развитие буквально во всех сферах экономической, государственной и общественной жизни. Недостаток свободных рабочих рук пагубно сказывался на промышленности и торговле. В сельском хозяйстве подневольные, крепостные работники абсолютно не чувствовали заинтересованности в результатах собственного труда. «Взглянем на барщинскую работу, — писал в 1847 г. известный публицист А. И. Кошелев. — Придет крестьянин сколь возможно позже, осматривается и оглядывается сколь возможно чаще и дольше, а работает сколь возможно меньше, ему не дело делать, а день убить».

Чтобы поднять производительность своих имений помещики увеличивали число барщинных дней (то есть дней, в которые крестьянин должен был трудиться на господском поле), устанавливали определенные нормы [267] выработки («уроки»), захватывали крестьянские наделы. Лишь немногие дворяне в поисках доходов прибегали к новым методам хозяйствования. Покупать сельскохозяйственные машины и новые сорта семян, выписывать из-за рубежа специалистов-агротехников, все это было по карману лишь богатым землевладельцам, тогда как среди российских дворян резко преобладали мелкопоместные. Впрочем, рационализаторские опыты в условиях крепостного права тоже далеко не всегда приносили успех. Даже прославленное своими достижениями калужское имение помещика Полторацкого Авчурино, куда другие помещики ездили, знакомиться с новыми способами ведения хозяйства, не окупало себя и могло существовать лишь потому, что у его владельца были другие имения, работавшие на «опытное».

Рост притеснений со стороны помещиков приводил к постоянным крестьянским мятежам и восстаниям. Если за первую четверть XIX века произошло 651 волнение (в среднем 26 волнений в год), то за вторую четверть — 1089 (43 волнения в год). Любое крупное событие внутри — или внешнеполитического характера порождало у крестьян слухи и толки о «воле». «Простой народ нынче не тот, что был за 25 лет перед сим, — говорилось в отчете III Отделения за 1839 год, — Вообще весь дух народа направлен к одной цели — освобождению».

С крепостным правом была тесно связана система комплектования вооруженных сил солдатами и матросами. Вплоть до 1874 года она базировалась на так называемых «рекрутских наборах», установленных еще Петром I. В 1810 г. правительство приняло новый «Рекрутский устав», который заменил «Генеральное учреждение» 1766 года. Согласно ему, все крестьянские семьи, проживавшие в пределах того или иного рекрутского участка, вносились в очередные списки по числу работников. В первую очередь новобранцев выставляли те семьи, в которых работников было больше. Каждые три [268] года «очереди» обновлялись, а за их соблюдением в каждой губернии надзирала Казенная палата.

Общие размеры набора зависели от потребностей армии. Так в 1808 г. был произведен всего один набор из расчета 5 рекрутов с 500 душ, а в 1812 г., во время войны с Францией, три набора: сначала 2 рекрута с 500 душ, а потом два раза по 8 рекрутов с 500 душ. В результате за один год страна должна была выставить почти 420 тысяч новобранцев. Зато, в 1816 и 1817 годах общие наборы вообще не проводились. Вместо них, был объявлен так называемый «уравнительный набор», давший 75 615 человек. Впоследствии правительство вернулось к практике ежегодных наборов, а во время войн по-прежнему прибегало к усиленным.

Служба солдата продолжалась 25 лет, а дисциплина в русской армии первой половины XIX века отличалась большой суровостью. Неудивительно поэтому, что большинство крестьян видело в «рекрутчине» страшную беду и наказание. «Надо вести приватную жизнь, — писал видный военачальник генерал-майор И. А. Тутолмин, — чтобы быть очевидцем отчаяния семейств, стенания народа, тягости издержек и конечного в продолжение набора прервания хозяйства и всякой промышленности. Время набора рекрут по нынешнему установлению есть периодический кризис народной скорби, а нечаянность рекрутских наборов производит в народе жестокие потрясения». Сходное суждение высказывал декабрист П. И. Пестель: «Срок службы, определенный в 25 лет, до такой степени чрез всякую меру продолжителен, что мало солдат оный проходят и выдерживают и потому с самого младенчества привыкают они взирать на военную службу, как на жесточайшее несчастье и почти как на решительный приговор к смерти».

Однако рекрутская система не только была тяжела для крестьян, но и имела целый ряд недостатков с собственно военной точки зрения. Во-первых, при ней государство [269] постоянно содержало крупную армию, что отягощало бюджет страны. Во-вторых, рекрутские наборы не позволяли иметь хорошо обученный резерв. Как не велика была армия в мирное время, для войны она всегда оказывалась мала. Приходилось производить дополнительные наборы и ставить под ружье совершенно необученный контингент. В-третьих, из-за длительных сроков службы в частях накапливались старые солдаты. Они, конечно, отличались большим военным опытом, но с точки зрения здоровья и выносливости оставляли желать много лучшего. Наконец, большой проблемой являлись многочисленные «изъятия» из рекрутской повинности. Прежде всего, от обязательной службы были освобождены дворяне (многие из них, впрочем, становились офицерами), которых правительство могло призвать лишь в случае опасности для страны. Манифестом 1807 года от поставки рекрутов было освобождено купечество. Не распространялась повинность и на духовенство. Кроме сословных ограничений, существовали территориальные и национальные. В целом, к середине века численность лиц, освобожденных от обязательной военной службы, составляла от 5 до 6 миллионов человек. Не будет преувеличением сказать, что вся тяжесть рекрутской повинности ложилась на крестьянство и низы городского общества, то есть, на группы населения в массе своей безграмотные.

Все перечисленные недостатки отчетливо проявились уже в начале XIX века. Многие военные деятели выдвигали различные проекты реорганизации сложившейся системы комплектования армии, но правительство предпочитало действовать очень осторожно. Новшества касались в основном сроков службы, тогда как суть «рекрутчины» оставалась неизменной. Еще в 1817 году барон И. И. Дибич предложил сократить срок службы до 15 лет, но реализован этот план не был. В 1818 году было решено сократить на три года срок службы в гвардии, [270] сохранив прежний срок в армейских частях. После этого, на протяжении почти пятнадцати лет крупных изменений в рекрутской системе не происходило. Правда, в 1831 г. специальная комиссия разработала проект нового рекрутского устава, но он сохранил множество «изъятий», характерных для прежнего времени. От повинности освобождались даже почетные граждане и государственные крестьяне, прослужившие не менее трех лет в судах. Устав сохранил крайне порочную практику замены, когда потенциальный призывник мог быть замещен добровольцем. В такие «заместители» часто нанимались совершенно обнищавшие крестьяне, бродяги, «Иваны, родства не помнящие» — контингент для армии, мягко говоря, сомнительный.

В 1834 г., с целью формирования обученного запаса, действительную службу сократили с 25 по 20 лет. При этом, солдаты, «беспорочно» прослужившие в кадровых частях 15 лет, на последние 5 лет переводились в резервные батальоны. По прошествии полного срока службы, они еще 5 лет числились в бессрочном отпуске и могли быть в любое время мобилизованы. Но это была, только полумера. В резервных частях, при такой системе, накапливались исключительно пожилые солдаты, что никак не способствовало их боеспособности.

Следует учесть еще одно обстоятельство: крестьянин или горожанин, призванный в армию на два десятка лет, оказывался полностью оторванным от своей прежней социальной среды. Демобилизованным воинам было очень трудно найти место в мирной жизни.

Конечно, для отставных солдат создавались приюты, богадельни, лазареты, но мест для всех в них просто не хватало. А ведь ветераны или, как их называли в то время, «инвалиды» были в основном людьми решительными, много повидавшими. Неудивительно, что зачинщиками беспорядков нередко бывали именно старые солдаты. [271]

Одной из попыток облегчить связанное с содержанием армии финансовое бремя стало создание в первой четверти XIX в. военных поселений, в которых солдаты жили вместе с крестьянами и помогали им в сельскохозяйственных работах. Учреждая поселения, император Александр I декларировал, что они призваны «отвратить тягость, сопряженную с ныне существующею рекрутской повинностью, по коей поступившие на службу должны находиться в отдалении от своей родины, в разлуке со своими семействами...».

Однако, на деле, военные поселения, с их мелочной регламентацией всех сторон жизни и суровой дисциплиной, оказались, для солдат и крестьян, чуть ли не страшнее обычной «рекрутчины». Е. Ф. фон Брадке, сам служивший по ведомству поселений, в записках с горькой иронией замечал, что «доброжелательной душе (Александра I — А. М.) рисовались в будущем идиллии Геснера, садики и овечки», но в действительности «множество злоупотреблений, проистекавших от неумения и деспотического произвола, возбудило среди солдат неудовольствие и отчаяние, еще усугубленные бесцельною жестокостью обращения».

Вот какую картину жизни в Старорусском военном поселении рисует в своих мемуарах генерал С. И. Маевский: «Представьте огромный дом с мезонином, в котором мерзнут люди и пища; представьте сжатое помещение — смешение полов, без разделения; представьте, что корова содержится как ружье, а корм в поле получается за 12 верст; что капитальные леса сожжены, а на строение покупаются новые из Порхова с тягостнейшую доставкою; что для сохранения одного деревца употреблена сажень дров для обстановки его клеткою — и тогда вы получите представление о государственной экономии».

В военных поселениях очень часто вспыхивали бунты. Тем не менее, ни Александр I, ни его преемник на [272] престоле Николай I не пожелали отказаться от этой формы организации вооруженных сил. Николай даже заявил после одного из восстаний, что ради сохранения поселений готов уложить трупами дорогу от Новгорода до Чудова (100 верст).

Конечно, положение солдата не было совсем беспросветным. Правительство заботилось о хорошем довольствии и хотя бы элементарном образовании «нижних чинов», им платили небольшое жалование. Солдатам предоставлялись довольно продолжительные отпуска, и всячески поощрялось обзаведение семьей. Дело в том, что сыны солдат также сызмальства находились на службе. С 1827 г. всех их, по достижении 10 лет, стали зачислять в батальоны и полубатальоны кантонистов, при которых действовали школы. До 15 лет мальчики могли жить в своих семьях и посещать учебные занятия. Более взрослые в обязательном порядке зачислялись в интернат — оставление их в семье приравнивалось к укрывательству дезертира. В школах кантонистов обучали грамоте, арифметике, Закону Божьему, ремеслам, а также, в зависимости от способностей, черчению, игре на барабане или трубе, делопроизводству. Те, кто оканчивал курс успешно, становились писарями, военными музыкантами, чертежниками, артиллерийскими кондукторами. Прочие поступали «в строй» солдатами. Режим в кантонистских заведениях был чрезвычайно суров и, даже, жесток. За малейшую провинность детей подвергали телесным наказаниям, много времени уделялось строевой подготовке. Но все же нельзя не согласиться с военным историком и педагогом М. С. Лалаевым, который отмечал, что без этих школ солдатские дети остались бы «не только без воспитания, но в большинстве случаев, и без всякого призрения».

Командный состав русской армии пополнялся преимущественно дворянами. Хотя со времен Петра III и Екатерины II, военная служба не была для дворян обязательной, [273] она считалась почетной, составляла своего рода «нравственную обязанность». Такому взгляду способствовали, как старинные сословные традиции, так и рост авторитета русской армии после победы в Отечественной войне 1812 года. При Николае I преклонение перед военной службой достигло своего апогея. Известно, что сам император смотрел на штатских свысока и любил щегольнуть фразой вроде: «Я философов в чахотку вгоню». Соответственно в сознании дворян военная служба стояла гораздо выше гражданской. Особенно престижной считалась служба в гвардейских полках: Семеновском, Преображенском, Измайловском, Кавалергардском и др. Однако поддержание статуса гвардейца требовало немалых средств и, как правило, в эти прославленные воинские части поступали люди состоятельные.

Небогатым дворянам приходилось выбирать простые армейские полки. Офицерское жалование было небольшим, так что те офицеры, которые не имели «своих средств», нередко испытывали материальные затруднения. Яркую картину мучений юного прапорщика дает в своих мемуарах Е. И. Топчиев, поступивший в полк в 1819 году: «Под опасением дурной отметки по кондуиту и даже, быть может, исключением из службы за неряшество, по прибытии в полк предстояла необходимость шить новую мундирную пару из лучшего сукна, купить или выписать шарф, вытишкеты (так в тексте — А. М.), эполеты и темляк — по крайней мере мишурные, кивер и шпагу — одной формы с прочими офицерами своего полка. Без сюртука тоже нельзя обойтись офицеру и теплой шинели (на вате) для зимы. Нужна кое-какая столовая посуда, постелишка, прибавить рубах, нельзя обойтись без полотенцу, носовых платков... На все это требовалось денег, больше годового прапорщичьего жалования, которого в то время он получал 450 рублей ассигнациями... Многие бедняки долго, по несколько лет, [274] не могли выйти из долгу — или по займу у своего полкового командира, или выпрашивая свое жалование у полкового казначея вперед за треть года, чтобы рассчитаться с одним, крайне докучливым кредитором. «На брюхе шелк, а в брюхе — щелк» — никому более не приходится так истину, как пехотному субалтерн-офицеру, который содержит себя одним жалованием».

Основным типом военно-учебного заведения для подготовки офицеров в первой половине XIX века являлся кадетский корпус, то есть закрытое учебное заведение, дававшее и общую, и специальную, военную подготовку. Принимали в корпуса почти исключительно детей дворян, причем особое предпочтение отдавалось тем, чьи отцы погибли на войне. По инициативе Николая I, началось создание широкой сети губернских кадетских корпусов (раньше почти все они располагались в Петербурге и Москве). Были открыты: Новгородский кадетский корпус (1834), Полоцкий (1835), Полтавский (1840), Брестский (1842), Орловский (1843), Воронежский (1845) и др.

Внутренние порядки в корпусах отличались большой строгостью. Восстание декабристов потрясло Николая Павловича, и значительную долю ответственности за него император возлагал именно на систему образования. «Праздности ума, недостатку твердых познаний, — гласил манифест от 13 июля 1826 г., — должно приписать сие своевольство мыслей... сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец — погибель». Пост Главного директора Пажеского и Сухопутных кадетских корпусов занял генерал Н. И. Демидов. О его убеждениях красноречиво свидетельствует собственноручно составленная инструкция, которая требовала подвергать каждого воспитанника надзору «во всех правилах его нравственности, а как главнейшее составляющее оное суть: покорность, послушание и учтивость, то сии добродетели иметь во всегдашнем предмете [275] и на таковых основывать все правила воспитания каждого из благородных юношей».

Воспитанники (кадеты) в корпусах делились на роты, подчинялись строжайшей дисциплине, носили форму. На должности воспитателей принимали строевых офицеров из гвардейских и армейских полков. Такие «отцы-командиры», «фрунтовые профессора» отлично знали военную службу, но в педагогике, говоря словами современника, «наделены были голубиной невинностью». Отсутствие специальных знаний они возмещали суровостью и обращались с кадетами, как со взрослыми солдатами. Воспоминания современников буквально переполнены рассказами о свирепых секунах и производимых ими порках.

Конечно, служили в корпусах и талантливые, гуманные педагоги. В 1820 г. пост директора Первого кадетского корпуса занял М. С. Перский, прежде состоявший в нем инспектором классов. Он являлся убежденным противником телесных наказаний и настолько ревностно относился к службе, что, по свидетельству одного из воспитанников, «никогда не ездил из корпуса никуда, ни в театр, ни в собрание, ни в гости...». А. Ф. Петрушевский, обучавшийся в Новгородском кадетском корпусе, вспоминал, что его учителя отличались «ретивостью, бодростью и умением приохотить кадет к знаниям».

Очень существенным недостатком кадетских корпусов было зачисление детей в довольно раннем возрасте (обычно с 10 лет), когда их склонности определились недостаточно четко. Из-за этого в корпуса попадало очень много мальчиков, не имевших к военной службе ни склонности, ни способности. Неслучайно выдающийся педагог Н. И. Пирогов сравнивал кадет с девушкой, обрученной с нелюбимым и неизвестным ей женихом. Но отказаться от такого порядка правительство считало невозможным, так как корпуса выполняли, кроме учебной функции, благотворительную. Они обеспечивали [276] воспитанием и образованием за казенный счет детей офицеров, которые, как уже говорилось, в массе своей были небогаты.

Очень важным событием стало учреждение в 1830 г. Военной академии. Ее задачей провозглашалось «образование офицеров Генерального штаба» и «вящее распространение знаний в армии». Академия стала первым в России высшим военно-учебным заведением, и в ее работе с самого начала принимали участие многие видные теоретики военного дела: Н. В. Медем, Л. И. Зедделер, Ф. И. Горемыкин. В 1845 г. должность профессора на кафедре статистики занял Д. А. Милютин, в будущем военный министр и автор коренных реформ русской армии.

Основным родом войск оставалась пехота. К началу царствования Николая I она включала: 10 гвардейских полков, 15 гренадерских, 8 карабинерных, 96 пехотных, 50 егерских — всего 179 полков общей численностью 526 512 человек. На протяжении последующих двадцати лет численность пехоты менялась мало и лишь в 1840-е годы, в связи с обострением международной обстановки, она начинает возрастать. В 1853 году, перед Крымской войной, в русской пехоте служило около 893 тысяч человек. В ее состав к тому времени входило ПО полков (10 гвардейских, 12 гренадерских, 4 карабинерных, 42 пехотных и 42 егерских), 9 стрелковых батальонов и 84 линейных батальона. Последним предстояло принять в событиях, описанных в книге, особенно активное участие, и на их организации стоит остановиться немного подробнее.

Название линейных батальонов происходит от слова «линия» т. е. система укрепленных пунктов на границе освоенных и враждебных территорий. К середине века существовало всего 84 линейных батальона: 18 грузинских, 16 черноморских, 13 кавказских, 10 оренбургских, 15 сибирских и 12 финских. Оренбургские и сибирские линейные батальоны сводились в две дивизии, а все прочие, кроме черноморских, в бригады. По штату 1833 года [277] в линейном батальоне состояло 920 солдат, 20 унтер-офицеров и 4 офицера. Для сравнения надо отметить, что в батальоне, входившем в состав «обычного» пехотного полка, тогда числились те же 920 солдат при 96 унтер-офицерах и 16 офицерах. Следовательно, обеспеченность командирами в линейных батальонах была гораздо ниже. Среди офицеров служба на отдаленных границах считалась трудной и (за исключением, пожалуй, Кавказа) не слишком престижной.

Зачисление в солдаты линейного батальона вообще служило одной из форм уголовного наказания. Так в 1833 г. подпоручик Лейб-гвардии Семеновского полка Рихард фон-ден Бринкен, замешанный в воровстве, был по приказу Николая I, отослан к «...командиру Отдельного Оренбургского корпуса для определения на службу в один из тамошних линейных батальонов рядовым без выслуги, под именем Рихарда Егорова, с воспрещением навсегда именоваться фамилиею фон-ден Бринкен». Попадали в линейные батальоны, на окраины империи, и лица, наказанные по политическим мотивам: декабристы, поляки-участники восстания 1830–1831 годов и др. Тем не менее, несмотря на все тяготы пограничной службы и на специфический контингент солдат, многие линейные батальоны имели славную боевую историю.

Русская кавалерия к 20-м годам XIX века насчитывала около 107 тысяч человек и состояла из 77 полков: 10 гвардейских, 9 кирасирских, 18 драгунских, 12 гусарских, 20 уланских и 8 конно-егерских. В 1831–1833 годах, когда производилось переформирование армии по новым штатам, численность кавалерии сократилась до 103 тысяч человек. Вместо 67 армейских полков осталось только 52 (8 — кирасирских, 8 — драгунских, 14 — гусарских, 22 — уланских). Затем, однако, правительство вновь увеличило численность кавалерии, в особенности тяжелой, К началу Крымской войны на службе в армии [278] состояло 110 тысяч кавалеристов, сведенных в 59 полков (12 — кирасирских, 11 — драгунских, 16 — гусарских, 20 — уланских). И все же, как показали войны с Ираном (1826–1828) и Турцией (1828–1829), а также Крымская война (1853–1856), численность кавалерии была слишком мала, чтобы обеспечить решение крупных стратегических задач. Однако нехватка средств не позволяла быстро увеличить численность кирасир или драгун, и заставляла делать ставку, в основном, на легкую конницу и иррегулярные казачьи части.

Иррегулярные войска вообще составляли очень заметную часть вооруженных сил России. В первую очередь к ним относились казаки. К началу второй четверти XIX в. существовали Донское, Черноморское, Дунайское, Азовское, Астраханское, Забайкальское, Сибирское, Уральское, Оренбургское и Кавказское казачьи войска, из которых четырем последним предстояло принять самое непосредственное участие в боевых действиях в Средней Азии. Кроме того, создавались и национальные иррегулярные формирования, причем количество их росло по мере расширения территории страны. Так в 1842 г. был сформирован Дагестанский конный полк, которому предстояло сыграть заметную роль в походе на Хиву (1873 г.). В него могли записываться добровольцами грузины, армяне, лачинцы, авары и другие народы Дагестана.

В сфере обеспечения армии вооружением Россия к середине XIX в. начала заметно отставать от западноевропейских стран. В 1839 г. Военное министерство утвердило для пехотных частей гладкоствольное ружье с кремневым замком. Дальность стрельбы из него составляла 300 шагов, а эффективность огня была довольно низкой. Как показали опыты, при ведении огня со 100 шагов в мишень 1,26 на 0,85 м. попадало в среднем 75% всех пуль, а с 300 шагов — всего 25%. С 1844 г. производство кремневых ружей было прекращено и армия стала переходить [279] на ударно-капсюльные. Принятое в 1845 г. пехотное ударно-капсюльное ружье имело калибр в 18,03 мм. и было гладкоствольным. Оно позволяло вести довольно меткий огонь, но лишь на небольшое расстояние. Действительный выстрел у него не превышал 300 шагов. Наряду с пехотным ружьем были приняты драгунское ружье (1847 г.), казачье ружье (1847 г.), кавалерийский карабин (1849 г.).

Ведя поиск в области повышения дальнобойности, российские конструкторы разрабатывали различные типы нарезного огнестрельного оружия (винтовок), исследовали иностранные модели. В 1848 г. был принят на вооружение нарезной штуцер, разработанный полковником Гартунгом. Одновременно продолжались опыты с бельгийским штуцером Бернера, который по месту расположения завода стали называть литтихским штуцером. Недостаток средств не позволял, однако, быстро заменить устаревшие ружья более новыми. Даже в годы Крымской войны (1853–1855 гг.) значительная часть русской армии была оснащена старыми гладкоствольными ружьями.

Русская артиллерия вплоть до середины XIX в. оставалась гладкоствольной и бронзовой. Принятые на вооружение в 1838 г. системы орудий очень напоминали прежние орудия образца 1805–1806 гг., и долгое время старые и новые пушки соседствовали друг с другом. По калибру в полевой артиллерии преобладали: 12-фунтовые пушки «средней и малой пропорции» (вторые были короче), 6-фунтовые и 3-фунтовые пушки, полупудовые и четвертьпудовые единороги. Основным типом снаряда для них служили чугунные ядра, применялись разрывные гранаты и картечь. Брандскугели постепенно сняли с вооружения и вместо них ввели зажигательные гранаты. В 1840 г. были введены картечные гранаты, которые вытеснили обычную, «ближнюю» картечь. Качество орудий считалось отличным, если при стрельбе ядром в [280] мишень высотой 9 футов и длиной 25 шагов, с расстояния в 200–300 сажень (427–640 метров), попадания составляли 70% выстрелов для 12-фунтовой пушки и 66% — для 6-фунтовой.

К началу 1825 года русская артиллерия состояла из 143 пеших и 30 конных батарейных рот. Три роты составляли артиллерийскую бригаду, а две-три бригады — дивизию. Однако артиллерийские дивизии действовали только в мирное время, в военное время бригады включались в состав пехотных дивизий. К середине 30-х годов XIX века вся полевая артиллерия состояла из 165 батарей (108 пеших, 30 конных и 27 резервных горных), которые были сведены в 21 пешую и 7 конно-артиллерийских бригад. Всего в них, в мирное время, состояло 1140 орудий, а в случае войны полагалось иметь 1446 орудий.

Осадная артиллерия, по Положению 1848 года, состояла из двух осадных парков, делившихся на четыре отделения каждый, Кавказского осадного отделения и двух запасных отделений (при Санкт-Петербургском и Киевском арсеналах). На ее вооружении находились тяжелые 24-фунтовые и 18-фунтовые пушки, пудовые единороги, пятипудовые, двухпудовые и полупудовые мортиры. Всего во всех 11 отделениях, включая запасные, полагалось иметь 270 орудий разного калибра (в том числе 50 самых больших пятипудовых мортир).

Как и в большинстве европейских стран, в России первой половины XIX века, орудия изготавливались из меди. Медь, как материал для пушек, обладала лучшими качествами, чем чугун, но она имела и свои недостатки. Главным из них была мягкость металла. Уже в самом начале столетия предпринимались попытки изготовления стальных орудий, но широкого распространения этот опыт не получил. Лафеты вплоть до 1845 года оставались деревянными, а затем стали делать железные лафеты с деревянными станинами. [281]

Больших успехов добилось российское военное ведомство в освоении ракетного оружия. В Петербурге было учреждено специальное Ракетное заведение, которое с 1842 г. возглавлял К. И. Константинов. Он разработал фугасные, картечные, световые и зажигательные ракеты, усовершенствовал станок для их запуска. Дальность стрельбы ракетами значительно превосходила дальность стрельбы из ствольной артиллерии. Так 4,5-дюймовая ракета весом до 32 кг могла пролететь до 4260 м., тогда как четвертьпудовый (то есть стрелявший снарядами в 4 кг. весом) единорог бил примерно на 1200 метров. Ракеты Константинова очень активно использовали в тех случаях, когда нужно было поражать противника, укрепившегося на сложных для обстрела позициях. Большую роль сыграли они и в среднеазиатских кампаниях. Особенно широкое распространение получили 2-дюймовые ракеты весом от 3 до 5 кг.

И все же, несмотря на отдельные успехи, отставание России от передовых европейских держав в области вооружения (особенно стрелкового) было несомненным. Отставание это, впрочем, было частью более широкого общеэкономического отставания. Наглядным проявлением этого было то, что России все труднее было бороться с европейскими странами за рынки сбыта и источники сырья. С 1830-х годов резко сократился вывоз из России холста, льняной пряжи, полотна, металлических изделий. Именно это заставляло российских предпринимателей с особым интересом относиться к Средней Азии, где уровень технологий был гораздо ниже, чем в России.

Известный экономист того времени А. А. Семенов писал: «Несомненно, товары наши до сих пор не могут соперничать с изящными иностранными изделиями, но мы имеем в отечестве нашем при населении 60 млн. жителей и в Средней Азии обширный рынок для сбыта наших льняных, бумажных, шелковых, металлических и [282] других изделий». Если на европейских рынках Россия выступала как поставщик сырья, то в Средней Азии она была экспортером промышленных изделий. Однако отстаивать этот рынок пришлось в жестокой конкурентной борьбе с европейскими державами.

Вся первая половина XIX столетия прошла для России под знаком «Восточного вопроса», который стал самым острым и напряженным вопросом европейской политики. Османская империя все больше и больше слабела и приходила в упадок. Император Николай I довольно метко назвал Турцию того времени «смертельно больным человеком». Но у постели этого «больного» уже сидели ожидающие наследства родственники — сильные европейские державы: Англия, Франция, Австрия. Конечно, рассчитывала на свою долю богатств и Россия. В первую очередь, она стремилась установить наиболее выгодный режим в Черноморских проливах, укрепить свое влияние в Дунайских княжествах и на Балканах. Бухарестский мирный договор, завершивший войну 1806–1812 годов, не принес крупных территориальных приобретений, но практически сразу после завершения борьбы с Наполеоном (1815) Россия начала попытки наверстать упущенное.

Обострение русско-турецкого противостояния в начале XIX века диктовалось двумя чрезвычайно существенными факторами. Во-первых, расширение Российской Империи на Запад практически достигло предела. После Русско-шведской войны 1808–1809 годов под власть императора перешла Финляндия, в 1815 году, актом Венского конгресса, ему была отдана большая часть Польши. Единственными, доступными землями в западном направлении оставались Молдавия и Валахия, которыми владела Турция. Во-вторых, «турецкие дела» были тесно связаны с делами кавказскими. По Бухарестскому договору, султан признал вхождение в состав Российского государства Имеретии, Мегрелии, Гурии и Абхазии, [283] русские войска заняли Анапу, Ахалкалаки, Поти. В 1813 г. завершилась долгая война с Ираном. По Гюлистанскому договору, к России отходили Западное побережье Каспийского моря и Восточное Закавказье. Но вновь приобретенные территории были отделены от России землями Чечни, Горного Дагестана, Северо-Западного Кавказа. Эти земли населяли воинственные горские народности и племена, многие из которых не испытывали ни малейшего желания попасть под власть «Белого Царя». Горцы совершали набеги на укрепленные Кавказские линии, мешали сношениям России с Закавказьем.

В 1817 году Россия развернула на Кавказе систематические военные действия. Командующим кавказскими войсками был назначен герой Отечественной войны 1812 года А. П. Ермолов. По его инициативе, левый фланг укреплений перенесли с Терека на Сунжу, в среднем течении которой в октябре 1817 года появилась крепость Преградный Стан. В следующем 1818 году, восточнее Преградного Стана, на расстоянии всего одного перехода вглубь Чечни, возникла еще одна крепость — Грозная. От нее началось планомерное движение по Тереку, к самому подножью гор. Одно за другим возводились укрепления с весьма выразительными названиями: Внезапная, Бурная. Другая линия укреплений создавалась вдоль южных (левых) притоков Кубани. Продвижение русских войск вызвало отчаянное сопротивление горцев. Но Ермолов был полон решимости «замирить» Кавказ и действовал жестко, а под час и жестоко. В декабре 1818 г. он писал своему сослуживцу А. П. Меллеру-Закомельскому: «Я терпеть не могу беспорядков, а паче не люблю, что и самая каналья, каковы здешние горские народы, смеют противиться власти государя».

В 1819 г. сильный русский отряд взял штурмом высокогорное селение Акуши — центр Акушинского (Даргинского) союза, расположенного в самом сердце Среднего [284] Дагестана. Никому прежде не удавалось покорить гордых акушинцев, известных тем, что в XVIII веке они нанесли поражение самому Надир-шаху, воинственному правителю Персии. Но победа над акушинцами не означала конца войны. В 1825 году вспыхнул сильный мятеж в Чечне, причем горцам даже удалось убить генерал-майора Грекова. Ермолов немедленно бросил на повстанцев свои войска.

Сражаясь с горцами, боевой генерал никогда не упускал из виду дальнюю цель борьбы. В одном из своих писем он довольно откровенно заявлял: «В Европе не дадут нам ни шагу без боя, а в Азии целые царства к нашим услугам». Смысл русского натиска на Кавказе великолепно понимали также в Персии и Турции, но с 1821 по 1823 год эти страны были заняты борьбой друг с другом. Однако, вскоре после того, как между ними воцарился мир, Персия перешла к решительным действиям против России. Летом 1826 года иранский полководец Аббас-Мирза без объявления войны вторгся в Карабах. Но ни внезапность, ни значительное численное превосходство персам не помогли. В сентябре 15-тысячная русская армия наголову разгромила 30-тысячное персидское войско под Гянджой. В октябре следующего 1827 года генерал И. Ф. Паскевич, назначенный главнокомандующим, выбил противника из Эривани. Затем, русские войска овладели Нахичеванью, Аббасабадом, Мерендом, Тебризом, Ардебилем. Шахское правительство запросило мира. В результате, 10 февраля 1828 года в селе Туркманчай (близ Тебриза) стороны заключили договор, по которому к России отходили Эриванское и Нахичеванское ханства. Еще один шаг к «богатствам Азии» был сделан.

Казалось бы, грустный пример Персии, мог удержать Турцию от необдуманных поступков. На деле получилось иначе. Впрочем, султан Махмуд II (1808–1839) был весьма проницательным и энергичным правителем. [285]

Он также, несомненно, являлся храбрым и волевым человеком. Летом 1826 года султан покончил с архаичным янычарским корпусом, который давно уже превратился в толпу смутьянов и тяжкую обузу для государства. Подобно одному из своих предшественников, Селиму III, Махмуд издал указ, в котором объявил о создании нового войска. Как и ожидал султан, янычары подняли бунт. По старинному обычаю, они перевернули свои походные котлы и толпой двинулись к дворцу. Но, в отличие он несчастного Селима, которого янычары убили, Махмуд хорошо подготовился к подобному развитию событий. Верные ему отряды регулярных войск встретили мятежников картечью. Получив отпор, янычары отступили в свои казармы, где забаррикадировались, ожидая штурма. Однако никакого штурма не последовало. Вместо этого артиллерия обрушила на казармы град снарядов. Под руинами погибли 4 тысячи янычар. В тот же день султан издал указ о полном уничтожении янычарского корпуса. Само наименование «янычар» было запрещено, а их знамена сожжены. Так в один день погибло войско в течение пяти веков, наводившее ужас на полмира, включая и саму Турцию. Вместо янычар, Махмуд II активно создавал новую, по-европейски вооруженную и обученную, армию, которая называлась «Победоносное исламское войско Мухаммеда».

Не менее энергично, боролся султан с различными национальными движениями. Но тут он постоянно сталкивался с грубым вмешательством европейских держав. В 1821 году вспыхнуло мощное восстание в Греции. В самом его начале мятежники почти полностью перебили турецкой гарнизон в Триполисе. Султан, в ответ, приказал повесить греческого патриарха — уроженца Морей — на воротах собственного дворца в первый день Пасхи. В дальнейшем обе стороны обменивались невероятными по жестокости ударами. Когда мятежники смогли уничтожить турецкий боевой корабль, недалеко от Хиоса, [286] султан приказал разрушить почти все селения этого прекрасного острова, а свыше ста тысяч жителей изгнать или продать в рабство. Это событие послужило сюжетом для известной картины Э. Делакруа «Резня на Хиосе».

Многие греки очень надеялись на помощь из-за границы, в том числе на Россию. В российском обществе также были очень сильны симпатии к грекам. Известно, что А. С. Пушкин мечтал, подобно Байрону, поехать сражаться на стороне повстанцев. В начале 1821 г. он писал одному из своих друзей: «Греция восстала и провозгласила свою свободу... Важный вопрос: что станет делать Россия... Перейдем ли мы за Дунай союзниками греков и врагами их врагов?». Но Александр I не пожелал поддерживать бунтовщиков — даже, если речь шла об освобождении единоверцев от чужеземного господства. Зато на события очень быстро среагировала Англия. В марте 1823 г. статс-секретарь по иностранным делам Джордж Каннинг заявил, что его государство признает греков и турок воюющими сторонами. Эта мера значительно усилило среди вождей восстания проанглийскую группировку, что обещало Британии хорошие шансы при разделе имущества «больного человека».

Россия не могла оставаться в стороне. В апреле 1826 года был подписан Русско-английский протокол, согласно которому обе державы гарантировали Греции свою защиту. Между тем, султан призвал на помощь своего вассала пашу Египта Мехмеда-Али, албанца по происхождению. В 1827 г. регулярная турецкая армия и египетский флот нанесли повстанцам целый ряд поражений. Англия, Россия и примкнувшая к ним Франция направили к берегам Морей свои эскадры, которые наголову разгромили турецко-египетский флот в Наваринской битве. После этого, западные державы приостановили военные действия, ограничившись блокадой Морейского побережья. [287]

Русско-турецкие отношения, напротив, продолжали ухудшаться. Порта категорически не желала вести любые переговоры по греческому вопросу и закрыла проливы для русских кораблей. Тогда в апреле 1828 года Россия объявила Турции войну. 95-тысячная русская армия под начало фельдмаршала П. X. Витгенштейна вступила в Дунайские княжества, форсировала Дунай и, в сентябре, комбинированным ударом с суши и с моря взяла Варну. Одновременно на Кавказе развернул наступление 25-тысячный корпус И. Ф. Паскевича. В июле -августе он овладел крепостями Ардаган, Ахалцих, Поти, Баязед. В 1829 г. русские войска под командованием генерала И. И. Дибича разбили вдвое превосходящие силы турок под Кулевчей и овладели Силистрией на Дунае. Паскевич смог взять Эрзерум и вышел к Трапезунду. Под угрозой полного разгрома Турция пошла на подписание мирного договора. По его условиям, к Россия отошли острова в дельте Дуная и Восточное побережье Черного моря от устья Кубани до бухты св. Николая. За Россией также закреплялись города Поти, Ахалцих, Ахалкалаки. Султанское правительство окончательно признавало присоединение к России Грузии и Восточной Армении. Так был сделан еще один шаг к «богатствам Азии», и какой шаг! Перед подписанием мира русские войска стояли у Адрианополя (Эдирнэ), совсем недалеко от Стамбула.

Однако, заключив мир, Турция продолжала поддерживать кавказских горцев. На Черноморское побережье контрабандой доставлялось оружие, боеприпасы, медикаменты. Между тем борьба принимала все более ожесточенный характер. В 1828 г. мулла Гази-Магомед выдвинул идею объединения народов Чечни и Дагестана. Объединив вокруг себя единомышленников, он повел войну, как против царских войск, так и против внутренних противников — аварских ханов, не желавших признавать власть проповедника. Гази-Магомед смог положить [288] начало религиозному государству — имамату, но погиб в бою с русскими (1832 г.). После него, титул имама принял Гамзат-Бек, который, впрочем, властвовал недолго. Он смог разделаться с правителями Аварии и пал жертвой кровной мести. Третьим имамом Чечни и Дагестана стал в 1834 году знаменитый Шамиль.

При Шамиле боевые действия приобрели особенно большой размах. Он сформировал боеспособную и многочисленную армию, сосредоточил в своих руках высшую административную и военную власть, повсеместно заменил обычное право («адат») мусульманским законодательством («шариатом»). Борьба с Шамилем затянулась до 1859 года.

Эта борьба существенно отличалась от войны с обычным регулярным противником. Неожиданные набеги и засады были излюбленными приемами горцев. От русского офицера на Кавказе, соответственно, требовались личная храбрость, способность к импровизации, решительность. Успеха здесь добивался тот, кто не следовал установленным шаблонам, но мог перенять образ действия горцев, погрузиться в местную жизнь и до известной степени сродниться с нею. Так в русской армии появился совершенно особый тип офицера — «кавказский».

М. Ю. Лермонтов, сам служивший на Кавказе и хорошо знавший его реалии, писал о таком офицере следующее: «Кавказец есть существо полурусское, полуазиатское; наклонность к обычаям восточным берет в нем перевес, но он стыдится ее при посторонних, то есть при заезжих из России... Чуждый утонченности светской и городской жизни, он полюбил жизнь простую и дикую; не зная истории России и европейской политики, он пристрастился к поэтическим преданиям народа воинственного. Он понял вполне нравы и обычаи горцев, узнал по именам их богатырей, запомнил родословные главных семей». [289]

Истинным «кавказцем» был, например, Г. X. Засс, который участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, служил в 1833–1840 годах на Кубанской линии, а затем командовал всем правым флангом Кавказской линии. Он отлично организовал разведку и предпочитал нападать на горцев в то самое время, когда они собирались в набег. Отряды Засса безжалостно разоряли аулы, угоняли скот, уничтожали посевы и, даже, брали заложников.

А. Розен отмечал в своих «Записках декабриста»: «Никого из предводителей русской армии не боялись так черкесы, и ни один из них не пользовался такой известностью у горцев, как этот оригинальный курляндец. Его военная хитрость была столь же замечательна и достойна удивления, как его неустрашимость, и при этом он обнаруживал еще необыкновенную способность изучать характер кавказских народов». Другой очевидец событий, Г. Атарщиков писал: «Многие, не знавшие близко Засса считали его человеком жестоким, чуть ли не варваром, забывая, что он имел дело с полудикими, воинственными горцами, которые уважают одну лишь силу, храбрость, крутые меры, и некоторые, принятые у них самих обычаи, немыслимые в европейской войне, как, например, отрубать у убитых неприятелей головы и выставлять на шесты, что делал и барон Засс в первый год прибытия своего на Кубанскую линию, подчиняясь пословице «с волками жить по-волчьи выть».

Под стать Зассу, был его ученик казачий генерал Я. П. Бакланов. Сам Шамиль, признавая заслуги противника, говорил своим наибам: «Если бы вы боялись Аллаха, также как Бакланова, давно были бы святыми». Бакланов любил ходить в бой одетым в ярко-красную рубаху, а впереди его отряда всегда развевался черный флаг с черепом и скрещенными костями, с цитатой из «Символа веры» вокруг них: «Чаю воскрешения мертвых и жизни будущего века. Аминь». [290]

Полученный на Кавказе опыт «нерегулярной войны» очень пригодился русским офицерам при организации походов в Среднюю Азию. Вместе с тем, «кавказских» и «туркестанских» генералов явно роднила искренняя уверенность в том, что они имеют дело с «дикими» народами и, следовательно, против них позволительны «дикие» средства. Другая, не менее «бесспорная» аксиома гласила, что земли на Востоке «ничьи», и присоединение их к Российскому государству абсолютно закономерно и неизбежно.

После окончания войны 1828–1829 годов Россия продолжала оказывать на Турцию сильное дипломатическое давление, эффективность которого усиливалась конфликтами в самой Османской империи. В 1832 г. самовольный паша Египта Мехмед-Али начал против султана открытую борьбу. Заняв Сирию, египетское войско, обученное и вооруженное лучше турецкого, двинулось к северу, и 21 декабря 1832 года в битве при Конии, сын Мехмеда-Али, Ибрагим, совершенно разгромил турок. Султан Махмуд оказался в совершенно отчаянном положении: у него не было ни денег, ни времени, чтобы собрать новую армию. Все что ему оставалось так это обратиться за помощью к «великим державам». Однако, ни Франция, ни Англия, ни Австрия помощи султану не предложили. Откликнулась только Россия, но, разумеется, небескорыстно. Эмиссары царя обещали султану помощь в обмен на установления выгодного для Российского государства «режима Черноморских проливов». После некоторых колебаний, султан согласился.

В феврале 1833 года в водах Босфора появилась русская эскадра, затем к ней присоединились еще две. Они высадили на берег, без малого, 14 тысяч солдат и офицеров. Этот демарш невероятно перепугал английских и британских дипломатов. Но на возмущенный вопрос «Как султан додумался попросить помощи у русских?», один из членов Дивана повторил слова, сказанные Махмудом: [291] «Когда человек тонет и видит перед собой змею, то он даже за нее ухватится лишь бы не утонуть». Понимая, что Россия вполне может стать единоличной «спасительницей» Турции, Парижский и Лондонский кабинеты тоже начали давление на Мехмеда-Али, который счел за благо отступить.

Тем не менее, в июле 1833 г. Россия и Турция подписали в местечке Ункяр-Искелесси оборонительное соглашение. Страны обязывались помогать друг другу в случае войны с третьей державой, как флотом, так и армиями. Они обязывались также помогать друг другу в случае внутренних волнений. Турция обещала также открыть для русских военных судов Дарданеллы. Ункяр-Искелессийский договор стал большим успехом в укреплении русских позиций в Черноморских проливах, но он же стал одной из важнейших причин обострения англо-русских противоречий.

Руководивший внешней политикой Британии лорд Пальмерстон считал, что влияние России на Турцию стало чрезмерным. Поэтому он выработал план уничтожения Ункяр-Искелессийского договора путем его поглощения, другим более широким соглашением. В июле 1841 года Пальмерстон смог организовать подписание конвенции между Турцией и пятью европейскими державами: Россией, Англией, Францией, Австрией и Пруссией. Эти документом было установлено, что, пока Турция не ведет войны, проливы будут закрыты для военных кораблей всех держав, а во время войны Турция может открывать проливы по своему усмотрению. Николай I не воспринял Лондонскую конвенцию, как серьезную неудачу, полагая, что Россия всегда сможет договориться и с Англией, и с Турцией.

Султан Махмуд II после египетских событий удесятерил свои усилия по созданию сильной армии. Позиция Англии и Франции горько его разочаровала, а активность России, несмотря на все заверения в дружбе пугала. [292] Поэтому «повелитель правоверных» обратился за помощью к Пруссии. В 1836 году в Турцию прибыл в качестве военного советника молодой офицер Гельмут-Карл фон Мольтке (в будущем один из создателей армии Германской империи), который весьма энергично принялся за развитие турецких вооруженных сил и, особенно, военного министерства. Заключения Лондонской конвенции Махмуду видеть не довелось: он скончался в 1839 году. Так что с турецкой стороны этот документ ратифицировал новый султан, Абдул-Меджид.

В 1844 г. Николай I совершил визит в Англию, во время которого без обиняков заявил лорду Эбердину, сменившему Пальмерстона на посту статс-секретаря по иностранным делам: «Турция должна умереть, и она умрет. Это будет моментом критическим. Я предвижу, что мне придется заставить маршировать мои армии. Тогда и Австрия должна будет это сделать. Я никого при этом не боюсь, кроме Франции. Чего она хочет? Боюсь, что многого и в Африке, и на Средиземном море и на самом Востоке». Пугая Эбердина возможностью французских притязаний в Египте и Сирии, то есть именно там, где у англичан были с французами острые противоречия, Николай продолжал: «Не должна ли в подобных случаях Англия быть на месте действия со всеми своими силами? Итак, русская армия, австрийская армия, большой английский флот в тех странах! Так много бочек с порохом поблизости от огня! Кто убережет, чтобы искры его не зажгли?».

Вывод был ясен: Николай предлагал Англии заблаговременно договориться о разделе турецких владений. В беседе с премьер-министром Робертом Пилем император решительно произнес: «Турция должна пасть. Я не хочу и вершка Турции, но не позволю, чтоб другой получил хоть ее вершок». Пиль в ответ дал понять, что Англия не претендует на собственно турецкую территорию, но хотела бы получить Египет. Николай выразил полное [293] согласие и покинул Англию очень довольный переговорами. Однако, в июне 1846 г. кабинет Пиля ушел в отставку. Внешнеполитическое ведомство Британии вновь оказалось в руках Пальмерстона, который был очень обеспокоен ростом влияния России на Востоке. Еще в 1837 г. он заявлял прямо в лицо русскому послу К. О. Поццо-ди-Борго: «Европа слишком долго спала, она теперь пробуждается, чтобы положить конец системе нападений, которые царь хочет подготовить на разных концах своего обширного государства». Пытаться продолжать с Пальмерстоном переговоры, начатые с Пилем и Эбердином, было совершенно бессмысленно.

В 1848 году по Европе прокатилась волна революционного движения. Запылали Франция, Германия, Италия, Австро-Венгрия. Реакция Николая была мгновенной и вполне предсказуемой. Узнав о свержении французского короля Луи-Филиппа, император, обращаясь к офицерам, воскликнул: «На коней, господа! Во Франции республика!». Впрочем, реально помогать Луи-Филиппу Николай Павлович не собирался, ибо видел в нем самом чуть ли не революционера (Луи-Филипп пришел к власти в ходе свержения Бурбонов в 1830 г.), считал, что события 1848 года — заслуженное возмездие. Иное дело — Австрия, которая была давней (хоть и не всегда верной) союзницей и имела с Россией общую границу. В июне 1849 г. по просьбе австрийского правительства русская армия под началом И. Ф. Паскевича вторглась в Венгрию для подавления там национального восстания. В августе венгерская армия капитулировала под ударами превосходящих сил русских и австрийцев.

Этот «демарш силы» произвел на современников очень сильное впечатление. Один из них, барон Штокмар, писал: «Когда я был молод, то над континентом Европы владычествовал Наполеон. Теперь дело выглядит так, что место Наполеона занял русский император, и, что, по крайней мере в течение нескольких лет, [294] он с иными намерениями и иными средствами, будет диктовать законы континенту». И, действительно, пользуясь ситуацией, Николай I продолжил давление на Турцию. В августе 1849 г. он приказал канцлеру Н. В. Нессельроде направить султану ноту с требованием выдачи четырех поляков (Бема, Дембинского, Высоцкого и Замойского), которые участвовали в свое время в восстании 1830–1831 гг., а в 1849 г. служили в революционной венгерской армии. Нота была составлена в очень резком, повелительном тоне. Русский посланник Титов должен был не только потребовать четкого ответа, но и предупредить Порту о последствиях отказа. Аналогичную ноту, хотя и в менее резких выражениях, послала султану Австрия относительно венгерских революционеров. Султан Абдул-Меджид обратился за советом к британским и французским дипломатам, которые, как и следовало ожидать, убедили его отказать России и Австрии в их незаконных требованиях. Одновременно посол Англии в Петербурге сделал «дружественное представление» о желательности прекратить нажим на Турцию в деле об эмигрантах, а к Дарданеллам подошла британская эскадра адмирала Паркера. Намек был понят. Николай I быстро свернул «дело эмигрантов», но практически сразу начал обостряться новый конфликт из-за «святых мест».

Спор о «святых местах» послужил прологом к Крымской войне. В июле 1853 г. Николай I приказал своим войскам вступить в Дунайские княжества и занять их в качестве залога выполнения Турцией требований России. Но русский император допустил страшную ошибку. На стороне турок выступили Англия и Франция, и Россия оказалась перед лицом войны с мощнейшими европейскими державами. Австрия, хотя в войне и не участвовала, также заняла антироссийскую позицию. Исход Крымской кампании был предрешен. Согласно подписанному в 1856 г. Парижскому мирному договору, Россия [295] лишалась права держать флот на Черном море, передавала Турции южную часть Бессарабии и крепость Карс. О Черноморских проливах теперь не приходилось и мечтать. Однако неудача в борьбе за Дунайские земли и проливы, заставила русских политиков еще пристальнее посмотреть в сторону Средней Азии. Этот регион становился привлекателен не только, как источник сырья и рынок сбыта для российских товаров, но и как отправная точка для давления на Англию. За бухарскими и хивинскими землями простирались территории Ирана и Афганистана, давно облюбованные британцами, так что укрепление здесь русских позиций давало в будущем возможность (хотя бы призрачную) поквитаться за Парижское унижение.

Крымская кампания явилась также мощнейшим толчком для реформ во всех сферах жизни. Наряду с отменой крепостного права (1861 г.) преобразовывалась судебная система, создавались органы земского и городского самоуправления и, что очень важно, глубоко реформировались вооруженные силы.

Важнейшей частью военных реформ стал переход от рекрутских наборов к всеобщей воинской повинности, произошедший в 1874 г. т.е. на завершающем этапе борьбы со среднеазиатскими государствами. Напротив, per организация военного образования практически совпала со всем периодом военных походов. В 1863 г. кадетские корпуса были преобразованы в заведения двух типов: общеобразовательные военные гимназии и дающие исключительно специальную, военную подготовку военные училища. В гимназии принимали преимущественно детей офицеров и те из них, кто заканчивал курс успешно, переводились в училища без экзаменов. Вместе с тем в военные училища могли поступать и выпускники гражданских школ. Кроме военных училищ были созданы юнкерские училища, которые принимали состоявших в частях вольноопределяющихся (лиц с гражданским образованием [296] определенного уровня, проходящих действительную службу). Некоторые военно-учебные заведения с первых дней своего существования были тесно связаны с историей среднеазиатских походов. Достаточно сказать, что военные училища в 1860-е годы имелись всего в трех городах: Петербурге, Москве и Оренбурге, из которого координировались экспедиции в Среднюю Азию. К тому же в Оренбурге имелось еще и юнкерское училище.

Важной составной частью военных реформ стало перевооружение армии. Уже в 1856 г. на вооружение поступила пехотная 6-линейная винтовка. При калибре 15,24 мм, она имела скорость стрельбы 1 выстрел в минуту, дальность выстрела 1500 шагов, прицельную дальность 1200 шагов, заряжалась с дула. Среди прочих воинских частей такие винтовки с 1858 г. стали поступать в оренбургские и сибирские линейные батальоны, солдаты которых сражались в Средней Азии. Перевооружение войск нарезными ударными винтовками затянулось, более чем на 10 лет. К этому времени у армии возникли новые проблемы, вызванные переходом европейских войск на казнозарядное оружие. В 1866 г. специальная комиссия решила принять на вооружение капсюльную скорострельную винтовку Терри, усовершенствованную тульским оружейником Н. Норманом. Однако, вскоре выяснилось, что у нее слишком много недостатков. Новый выбор специалистов пал на игольчатую винтовку системы Карле, которая заряжалась бумажным патроном и имела скорострельность 7–8 выстрелов в минуту при прицельной дальности 853 м. В 1868 г., значительно переработав, эту винтовку утвердили, а год спустя решили вооружать пехоту винтовкой Крнка. Одновременно русскими оружейниками была произведена глубокая переработка винтовки Хирама Бердана образца 1867 г., которую тоже поставили на вооружение. Винтовка Бердана имела дальность выстрела 3500 шагов в минуту, [297] скорострельность 9 выстрелов в минуту. Понятно, что при таких частых переменах очень трудно было достичь единообразия вооружения крупного воинского подразделения. В удаленных же от центра туркестанских войсках это сказывалось особенно заметно.

Весьма интересен в этом отношении следующий факт, который сообщает генерал М. А. Терентьев. Во время Хивинской экспедиции 1873 года на вооружении в Оренбургском отряде находились: у всех пехотинцев линейных батальонов (9 рот) — винтовки системы Карле, у двух сотен уральских казаков — «6-линейные бельгийские ружья» (т.е., видимо, винтовки образца 1856 г. заказанные в Бельгии), у шести оренбургских и одной уральской сотни — «старые 7-линейные драгунские ружья со штыками» (ружья образца 1839 г.).

Впрочем, вооружение казаков всегда было очень специфическим. Особенно отличались в этом отношении кавказские казаки, которые до 1881 г. даже не имели единого образца шашки. Как и воины Дагестанского конного полка, они пользовались местными, «горскими» вариантами шашек, часто очень богато украшенными.

В 1867 г. с образованием Туркестанского генерал-губернаторства 9 оренбургских и 3 сибирских линейных батальона стали именоваться туркестанскими. Как правило, линейные батальоны имели 5-ротный состав, но в 1882 г. все туркестанские были переформированы в 4-ротные, а из освободившихся пятых рот создали еще три туркестанских батальона. К 1884 г. количество туркестанских линейных батальонов достигло 18, и они были сведены в 4 бригады. [298]

.
Первые прыжки на Восток

Взаимоотношения России и Средней Азии имеют многовековую историю. Еще Киевская Русь вела с Востоком оживленную торговлю и являлась посредником в проникновении восточных товаров на рынки Западной Европы. Арабский ученый IX в. Ибн Хордадбех писал, что купцы-руссы часто появлялись в Гургене (т.е. на территории современного Узбекистана), откуда везли свои товары в Багдад. Кстати, как отмечает русский историк С. М. Соловьев, супруга прославленного багдадского халифа Гаруна-аль-Рашида Зобейда питала особое пристрастие к меху русских соболей и горностаев. На территории многих древнерусских городов археологами были обнаружены клады, включавшие как арабские, доставленные через Среднюю Азию транзитом, так и собственно среднеазиатские предметы.

Монгольское нашествие XIII в. нанесло торговле тяжелый удар, но вовсе ее не прекратила. Более того, после окончания активных боевых действий монгольские ханы покровительствовали купцам, взимая с них, разумеется, немалые подати. «Утверждение татарского владычества в Средней Азии, — писал С. М. Соловьев, — и вступление России в число зависящих от Орды владений очень много способствовало развитию восточной торговли; время от Калиты до Дмитрия Донского должно считать самым благоприятным для восточной торговли, ибо... татары, успокаиваемые покорностью князей, их данью и дарами, не пустошили русских владений, не загораживали путей».

Конечно, отношения между Русью и Средней Азией не исчерпывались одной лишь торговлей и далеко не всегда [316] были мирными. В 1395 г. самаркандский правитель Тамерлан вторгся в русские земли, которые как расценивал как владения враждебной ему Золотой Орды. После свержение монгольского ига (1480 г.) стремительно развивавшееся Московское государство по-прежнему считало Восток одним из главных направлений в своей политике и торговле. Именно стремление Москвы обезопасить торговые пути в восточные страны послужило одной из важнейших причин покорения Казанского (1552 г.) и Астраханского (1556 г.) ханств. Стоит заметить, что уже тогда подобные действия воспринимались правителями среднеазиатских государств с явной опаской. В 1567 г. московский посол в Крымском ханстве Афанасий Нагой сообщал царю Ивану Грозному: «прислал турский (турецкий султан — A.M.) весною к хану с грамотою: были у турского из Хивы послы, да из Бухар, которые шли к Меке на Астрахань, и били челом турскому, что государь московский побрал юрты басурманские, взял Казань да Астрахань, разорил бусурманство, а учинил христианство, воюет и другие бусурманские юрты». Вслед за Казанью и Астраханью Московская Русь подчинила себе Ногайскую орду и часть Башкирии. Всякого рода «гулевые» и «вольные» люди уходили все дальше за «Каменный пояс» (Урал), осваивали Сибирь, вторгались в земли казахов, приближаясь, таким образом, к Средней Азии с севера и северо-запада.

В грамоте царя Ивана IV, разрешавшей купцам Строгановым возводить укрепления на Тоболе, особо подчеркивалось: «станут в те новые места приходить торговые люди бухарцы и киргизы и из других земель с лошадьми и со всякими товарами, в Москву, которые не ходят, то торговать им у них всякими товарами вольно, беспошлинно». Впрочем, шедшие в новые земли русские казаки занимались не только торговлей, но и откровенным разбоем, причем не редко в разных ролях выступали одни и те же лица. Известный покоритель Сибири Ермак [317] Тимофеев начал свою карьеру именно с того, что ограбил на Волге бухарских купцов. В 1584 году тот же Ермак, будучи уже на царской службе, отправился в поход против сибирских татар из-за того, что они «чинили обиды» приехавшим для торговли бухарцам.

К концу XVI в. Россия стала считать среднеазиатскую торговлю едва ли не своим исконным правом. Так, в 1588 г., когда английский посол Флетчер попросил царя Федора Иоанновича предоставить англичанам исключительное право на проезд в Бухару, исполнявшие волю государя бояре согласились, заметив, что «и государевы люди в те земли будут также ходить, как тому может статься, чтоб государевым людям туда не ходить?»

Летом 1605 г. крупный отряд русских казаков, живших на реке Яик (Урал), совершили набег на владения хивинского хана. Среднеазиатский писатель XVII в. Абул-Гази сообщает, что русские взяли штурмом город Ургенч, где захватили много пленных, и «нагрузили тысячу повозок самыми дорогими вещами, а остальные вещи, как ткани, шубы, одежды, ковры, одеяла, тюфяки и подушки сожгли».

На обратном пути казаков настигло подоспевшее из Хивы войско Араб-Магомед-хана. Для уничтожения противника хивинцы избрали довольно оригинальную тактику: они сооружали на пути казаков окопы, принуждая их раз за разом иди на штурм, и одновременно атаковали с флангов и с тыла. На пятый день отступления казаки прибегли к своему излюбленному приему: они расположили свои телеги кругов и укрылись за ними, как в укрепленном лагере. Еще два дня спустя хивинцы смогли ворваться за телеги, но, как пишет Абул-Гази, пока воины хана занимались грабежом, «сотня русских успела бежать, достигла берега Аму-Дарьи, где устроила из дерева небольшое укрепление». Получив неограниченные запасы воды, казаки сопротивлялись еще целых [318] пятнадцать дней, но в конце концов все-таки были перебиты.

Исследователь фольклора П. И. Рычков записал несколько казачьих преданий о походе некоего Нечая, который якобы разграбил саму Хиву, добился, как и положено фольклорному герою, любви ханской жены и погиб в неравной схватке с «бусурманами».

Официальные власти России в течение XVII в. направили в Среднюю Азию целый ряд посольств. В 1620 г. дворянин Иван Хохлов «ходил» с царской грамотой через Хиву и Бухару в Самарканд. В 1646 г. был послан в «Бухарию» купец Анисий Грибов, не достигший впрочем цели своего путешествия из-за происходившей «в степи» междоусобной войны.

В 1669 г. в Хиве побывал астраханских дворянин Иван Федотов, а весной 1671 г. туда отправился небольшой отряд под началом Бориса Андреевича Пазухина. Выйдя их Астрахани, Пазухин достиг Хивы и прожил там две недели, пытаясь уговорить хана отпустить на волю русских рабов, которых хивинцы купили у калмыков. Из Хивы он отправился в город Хазарасп, расположенный на юге Хорезмского оазиса, переправился через Аму-Дарью, прошел безводной пустыней Кызыл-Кум до города Каракуль и, двигаясь на северо-восток, прибыл в Бухару. Там Пазухин задержался более чем на год, так как бухарский хан в то время воевал с Балхом (ныне на территории Афганистана). Только осенью 1672 русский отряд смог выехать в Чарджоу (Восточная Туркмения), из которого перебрался в персидский город Мешхед, а оттуда по южному берегу Каспийского моря — в Баку. Из Баку Пазухин на корабле вернулся в Астрахань.

Через три года после этой одиссеи в Бухару отправился еще один отряд в составе астраханца Махмеда Исуп-Касимова, толмача Посольского приказа Василия Даудова и подьячих Никифора Венюкова и Ивана Шапкина. Следует заметить, что Даудов был человеком явно [319] незаурядным. Перс по рождению, он в 1654 г. перешел на русскую службу, принял православие и женился на русской боярышне. В 1667,1669 и 1672 гг. Даудов выполнял поручения царя Алексея Михайловича при дворе турецкого султана, а после возвращения из поездки в Среднюю Азию служил воеводой в разных городах и даже участвовал в Азовских походах Петра I (1695–96). Отправившись из Астрахани на корабле, отряд Даудова по Каспийскому морю добрался до Мангишлака, а потом сухим путем проследовал в Хиву и Бухару. Из Бухары два путешественника — Касимов и Шапкин — направились в Кабул и даже попытались проникнуть в Индию, но из-за противодействия местных властей вернулись назад. В 1677 г. Даудов был отозван в Москву.

Стремление Русского государства установить прочные контакты со среднеазиатским регионом на протяжении всего XVII столетия тормозилось постоянными неурядицах на собственных границах: набегами крымских татар, мятежами в землях бывших Казанского, Астраханского и Сибирского ханств, столкновениями с башкирами, ногаями, калмыками. Весьма энергичная попытка решить среднеазиатский вопрос была предпринята в начале XVIII в. Петром Великим. Как отмечал С. М. Соловьев, первый российский император «прорубая окно в Европу на морях Балтийском и Черном, в то же время искал ключ и врата ко всем азиатским странам через Киргизские и Туркменские степи».

В 1714 г. в Петербург прибыл из Астрахани туркменский купец Ходжа-Нефес, сообщивший Петру Алексеевичу, что в реке Аму-Дарье есть золотой песок, и что прежде Аму-Дарья впадала в Каспийское море, но хивинцы, построив плотину, направили ее в море Аральское. По словам купца, плотину можно было перекопать и повернуть реку в старое русло — Узбой, приблизив таким образом к русским владениям. Одновременно пришло известие от сибирского генерал-губернатора Гагарина [320] о существовании золотых приисков на реке Сырдарье. В том же 1714 г. отряд под начало полковника И. Д. Бухгольца попытался с Иртыша выйти к Аральскому морю, но после ряда ожесточенных столкновений с калмыками в 1716 г. вернулся обратно. Не решив поставленной задачи, данная экспедиция тем не менее способствовала укреплению российских границ: при впадении Оби в Иртыш был построена крепость Омск (1716 г.), а в верховьях Иртыша — Семипалатная (1718 г.).

Почти одновременно с Бухгольцем в Среднюю Азию направилась другая экспедиция во главе с полковником Александром Бековичем-Черкасским. Ему, по замыслу Петра I, надлежало ехать непосредственно к хивинскому хану, чтобы «склонить его к верности и подданству, обещая наследственное владение, для чего предложить ему гвардию». Следует вспомнить, что в XVIII столетии ханы Хивы избирались старейшинами родов, и Петр I не без основания надеялся соблазнить правителя помощью в борьбе со своевольной знатью. Впрочем, не надеясь на одни посулы император предписывал Бековичу-Черкасскому осмотреть устье Аму-Дарьи, выяснить возможно ли направить ее воды в Каспийское море и «где удобно на настоящей Аму-Дарье реке для строения крепости тайным образом». Русские послы должны были также «разведать» обстановку в Бухарских землях и даже на путях «в Ындею». Трудно не согласиться с современным историком Е. В. Анисимовым, который пишет: «Дух захватывает от идей царя, мечтавшего с помощью каналов и поворотов рек добиться того, чтобы однажды, сев на судно в Петербурге, сойти с него на берегах Инда».

Осенью 1716 г. А.

Бекович-Черкасский выступил из Астрахани во главе целой армии численностью свыше 6 тыс. человек, включавшей три пехотных и драгунский полки. Речь, таким образом, шла о настоящем и довольно крупном военном походе. Добравшись морем до Тюб-Кургана, люди Бековича-Черкасского основали [321] там крепость св. Петра, после чего отплыли в Балханский залив, на берегу которого возвели Красноводскую крепость. В основанных укреплениях разместились русские гарнизоны, причем в главном — Красноводском — осталось сразу два пехотных полка (Астраханский и Азовский) под командованием опытного офицера фон-дер-Видена. Бекович вернулся в Астрахань, но уже летом 1717 г. вновь отправился в Хиву, на этот раз по суше, с трехтысячным отрядом.

В 120 верстах от Хивы на урочище Карагач русские столкнулись с большим войском хивинского хана Шир-Гази, не желавшего пропускать чужеземцев в свои владения. В произошедшем сражении хивинцы получили жестокий отпор, после чего пошли на хитрость. Хан заверил Бековича-Черкасского, что хочет заключить с ним «вечный мир» и убедил разделить русский отряд на части, якобы для более успешного размещения в хивинских городах. Весьма показателен следующий факт: командир драгунского полка фон Франкенберг четыре раза отказывался выполнить подозрительную просьбу хана и согласился распустить своих кавалеристов только после того, как Бекович-Черкасский пригрозил ему трибуналом за неповиновение. Сразу же после рассредоточения отряда наступила кровавая развязка. Бекович и большая часть экспедиции были убиты, а немногие оставшиеся в живых обращены в рабство. Один из участников похода, калмык Бакша, сообщал впоследствии русскому правительству, что хан приказал отсечь Бековичу голову и выставить ее на воротах Хивы.

В 1721 г. в Петербург прибыл официальный хивинский посол, попытавшийся оправдать действия своего господина. На приеме в Иностранной коллегии он сказал, что хан очень обеспокоен сокращением торговли с Россией, хочет, «чтоб прежняя любовь установилась», а Бековича убили только потому, что «он приезжал не как посол, но как неприятель, построил город и в нем оставил [322] войско». Русские власти напротив настаивали на дипломатическом статусе экспедиции. Посла посадили в Петропавловскую крепость, где тот вскоре умер от простуды.

Гарнизон русских укреплений на восточном берегу Каспийского моря не только не принимал никакого участия в Хивинской экспедиции, но и сам находился в очень трудном положении. В 1717 г. в результате непривычных климатических условий и болезней в Тюб-Кургане умерло 50Q солдат, а гарнизон Красноводской крепости вымер почти на четверть. Коменданты крепостей, видя ослабление своих войск и опасаясь нападения туркмен, решили возвратиться в Россию. 3 октября 1717 г. солдаты из Красноводска во главе с полковником фон-дер-Виденом отплыли на тринадцати судах в Астрахань, но попали в бурю, в которой погибло 400 человек.

После неудачного похода Бековича-Черкасского Петр I не отказался от попыток проникновения в пределы соседних восточных государств, но несколько изменил маршрут движения. В 1722 г. русские войска заняли на берегу Каспийского моря г. Дербент, а в 1723 г. был подписал русско-персидский договор, по которому к России отошли прикаспийские владения Персии. Среди прочих выгод данного предприятия император называл возможность наладить с помощью каспийского флота, который еще не был построен, постоянную связь с Красноводской крепостью.

В 1725 г. в Астрахань приехал русский дипломат Флорио Беневени, еще в 1718 г. отправленный в Персию и задержанный в Тегеране в связи с войной. Беневени побывал также в Бухаре, а его слуга, Николай Миньер, ездил в Балх, Герат, Мазендеран и выяснил, что туда могут добраться и военный отряды. Вскоре после Беневени, в 1727–1730 гг. Василий Ватаци, грек на русской службе, составил карту земель у Аральского моря. Однако, [323] в 1732 г. Россия вернула Персии ее прикаспийские земли в обмен на помощь в предстоящей войне с Турцией.

В течение второй половины XVIII в. в среднеазиатские государства постоянно направлялись посольства и научные экспедиции, но крупный военных операций, подобных походу Бековича-Черкасского не предпринималось. В 1738 г. В. Татищев отправил в Ташкент торговый караван, с которым поехал и офицер-геодезист Кушелев. Но под самым Ташкентом караван разграбили хивинцы. В 1740 г. геодезисты Гладышев и Муравьев не только добрались до Хивы, но встретились с самим ханом Абулхайром, казахом по национальности и добились его благорасположения. К сожалению, вскоре Хива была захвачена персидскими войсками, Абулхайр бежал из города, а Гладышев и Муравьев вернулись в Россию.

Важным шагом в продвижении на Восток стало завершившиеся к 1740-м гг. подчинение российской власти казахов Младшего и Среднего жузов. Основанный на Южном Урале Оренбург на многие годы вперед стал главной базой для среднеазиатских походов. Именно из Оренбурга в 1753 г. торговый караван купца Рукавкина, с которым ехали и русские дипломаты, достиг Хивы. Послы просили у хана гарантий безопасности для торговцев, но вместо этого попали в тюрьму по обвинению в шпионаже. В 1793 г. в Хиве побывал военный медик майор Бланкеннагель, а в 1794 г. чиновник горного ведомства Бурнашев совершил поездку в Бухару. Еще несколько лет спустя, в 1800 г., тот же Бурнашев совершил экспедицию в Ташкент. В 1803 г. в Бухару отправилось большое посольство, но узнав о появлении на Сыр-Дарье враждебно настроенных кочевников, оно вернулось в Орскую крепость. В гораздо худшую ситуацию попал еще один русский путешественник — капитан Генерального штаба Н. Н. Муравьев. В 1819 г. он по приказу кавказского начальства высадился на берегу Каспийского [324] моря и двинулся через туркменские земли в Хиву. По дороге Муравьев производил маршрутную съемку, послужившую впоследствии основой для подробного атласа местности. В Хиве, однако, Муравьева арестовали, обвинили в шпионаже и посадили в тюрьму. Хан распорядился закопать русского офицера в землю, но затем, испугавшись большого конфликта с Россией, просто выслал его из страны. Возвратившись на родину, Муравьев сообщил, что в Хиве находится очень много русских пленных, захваченных и проданных в рабство различными кочевниками.

Через год из Оренбурга в Бухару отправилось русское посольство, в состав которого вошли статский советник Негри, офицеры Генерального штаба Мейендорф, Вальховский и Тимофеев, переводчик Яковлев, ученые-натуралисты Пандер и Эверсман. Для охраны миссии был выделен внушительный конвой в 530 человек под командованием капитана гвардии Циолковского, а обязанности проводника взял на себя один из казахских правителей Арунгази Абдулгазиев. Путешествие сопровождалось многочисленными научными наблюдениями, маршрутной съемкой и определением астрономических пунктов. Послам удалось также добиться от бухарского эмира обещания свободно пропускать торговые караваны в свои земли. К несчастью, руководители экспедиции поверили местным бекам, обвинившим Абдулгазиева в каких-то запутанных отношениях с хивинским ханом. Смелый проводник был отправлен в Петербург, где его приговорили к ссылке в Калугу. После его ареста среди казахов немедленно начались волнения.

Между тем в 1724 г. в Оренбурге сформировали большой торговый караван, направившийся под охраной пятисот солдат в Бухару. Во время одного из переходов в январе 1825 недалеко от горы Беш-Тюбе (на полпути от реки Сыр-Дарьи до Бухары) на караван напала четырехтысячное войско хивинцев, туркмен и казахов, в т.ч. [325] родственников Абдулгазиева. Две недели караван отбивался от противника, но затем, бросив товары, отступил. Убыток от разграбления имущества составил 550 тысяч рублей — сумма по тем временам просто колоссальная. В ответ на это нападение на плато Устюрт был выдвинут крупный отряд полковника Ф. Ф. Берга (в будущем — фельдмаршала). Интересно, что значительную часть этой экспедиции составили 270 солдат Лейб-гвардии Семеновского полка, сосланных на границу за выступления против командира. Недалеко от реки Эмбы русский отряд атаковал и разгромил крупную группу казахов. После этого Берг отослал большую часть пехоты назад, а сам с казаками повернул на восток, дошел до Аральского моря и по его берегу двинулся на юг. Эта демонстрация вызвала большое беспокойство у хивинского хана, который немедленно отправил своего посла к русским со слоном в качестве подарка и заверениями в вечной дружбе. Берг не мог начать больших военных действий, не имея достаточных запасов провианта и фуража, а потому вернулся в Оренбург. Вскоре он представил командованию проект большого похода на Хиву через плато Устюрт (по территории современной Караколпакии).

В 1833 г. пост оренбургского военного губернатора занял генерал-лейтенант Василий Алексеевич Перовский, отважный и энергичный офицер, убежденный сторонник экспансии в Среднюю Азию. До своего назначения Перовский участвовал в Отечественной войне 1812 г. и русско-турецкой войне 1828–1829 гг., неоднократно получал ранения. Будучи внебрачным сыном графа А. К. Разумовского, он с молодости привык надеяться лишь на собственную отвагу и старательность. При этом Перовский неплохо разбирался в литературе и искусстве, поддерживал дружеские контакты с А. С. Пушкиным, В. А. Жуковским и В. И. Далем. Уже в сентябре 1833 г. новый губернатор обратился к директору Азиатского департамента [326] Министерства иностранных дел К. К. Родофиникину с письмом, в котором настаивал на необходимости начать более решительные действия в Средней Азии. Перовский особо отмечал роль среднеазиатских государств, как рынка сбыта российских товаров и сетовал на активное проникновение в регион англичан.

Тревога Перовского действительно имела под собой основания. В 1632 г. в Бухару прибыл из Кабула английский офицер А. Берне, выдававший себя за армянского купца и пытавшийся добиться от эмира разрешения открыть торговый дом Ост-Индской компании. Одновременно Берне занялся разведкой местности по правому берегу Аму-Дарьи. Учитывая возраставшее влияние Англии на Турцию и Иран, подобная деятельность была для российских властей очень неприятной и заставляла спешить с контрмерами. По инициативе Перовского с разведывательными целями в Бухаре побывали ученый-ориенталист П. И. Демезон (1834 г.) и прапорщик И. В. Виткевич (1835–36 гг.). Оба они помимо подробных сведений о политическом устройстве, экономике и военной организации Бухарского ханства сообщали данные о большом притоке в Среднюю Азию английских товаров и подчеркивали, что главным препятствием для русской торговли является Хивинское ханство, воины которого беспрестанно грабят караваны.

В феврале 1839 г. Перовский добился утверждения своего плана большого похода на Хиву. Пехотную часть его войска составили солдаты 1-го, 2-го, 3-го и 4-го Оренбургских линейный батальонов под общим командованием генерал-лейтенанта Толмачева. Кавалерия под командованием генерал-майора Циолковского включала уральских и оренбургских казаков, а также иррегулярные отряды башкиров. Экспедиция была хорошо обеспечена артиллерией: 16 пушек весовым калибром от 6 до 12 фунтов, б мортир и 4 ракетных станка. Для переправ через реки в обозе имелось шесть холщовых понтонов, а [327] для плаванья по Аральскому морю разборные лодки. Общая численность отряда составляла 5325 человек.

Весьма впечатляюще выглядели и запасы провианта. 11653 четверти сухарей, 8286 ведер водки, 13963 пуда мяса, крупа, сушеные овощи, чай и проч. Вести грузы должен был караван из 10500 верблюдов. По маршруту следования отряда создали опорные пункты.

Перовский принял решение идти через степи зимой, полагая, что холод менее опасен, чем изнурительная летняя жара. Отряд выступил из Оренбурга в конце ноября 1839 г. Данное решение командующего оказалось роковым. Зима выдалась очень холодная и снежная. Почти сразу начался падеж верблюдов, а затем и болезни среди людей. Оказалось, что, несмотря на масштабные закупки, многих важных продуктов в обозе не хватает, а иные расхищены или отвратительного качества. Плохо соответствовало степным условиям и обмундирование солдат-пехотинцев. Специально изготовленные для них кителя с подкладкой из валяной овечьей шерсти оказались плохо прошитыми. Теплая подкладка отрывалась, съезжала вниз, и солдаты страшно мерзли, оставшись практически в летних мундирах и суконных шинелях.

Свойственное временам Николая I соблюдение всех формальных требований устава нередко оборачивалось прямо-таки трагическими ситуациями. М. А. Терентьев приводит следующий факт: «6 декабря 1839 г. отряд дневал на Биш-Тамаке и торжественно отпраздновал тезоименитство императора... По тогдашней военной форме, люди должны были явиться на парад чисто выбритыми, с выкрашенными или, вернее, намазанными черной мазью из сала и сажи волосами и усами. Люди переносили немало страданий, бреясь на морозе и потом отмывая свою помаду». С большими трудностями основные силы отряда к 19 декабря добрались до заранее подготовленного укрепления на р. Эмбе. Примерно в то же время передовое [328] подразделение (210 солдат и казаков под началом штабс-капитана Ерофеева), находившееся в укреплении Ак-Булак в 60 верстах от Эмбы, подверглись нападению хивинцев. Оборону укрепления возглавил военный инженер, капитан Ковалевский, который еще до начала похода выехал в бухарские земли для поиска месторождений золота, но на него напали хивинцы, и Ковалевский, проскакав за двое суток триста верст, укрылся в Ак-Булаке. Под его руководством немногочисленная русская артиллерия встретила врага картечью и заставила отступить. Нападавшие предприняли еще несколько попыток захватить укрепления, но неудачно. Тем не менее, известие об этом столкновении испугало следовавших с отрядом Перовского проводников-казахов. Двое из них даже попытались поднять мятеж, но были арестованы и расстреляны. В укреплении на р. Эмбе войска Перовского пробыли почти месяц. Только к середине января 1840 г. все силы русских скопились в Ак-Булаке. Здесь выяснилось, что в распоряжении экспедиции осталось лишь половина верблюдов, а подходы к плато Устюрт занесены глубочайшим снегом. К тому же суда с провиантом, направленные из Астрахани в Ново-Александровск были затерты льдом и разграблены каким-то из непокорных казахских родов. Продолжать поход не представлялось возможным. Войско прошло за 2,5 месяца только половину пути до Хивы, а оставшиеся верблюды и лошади могли нести не более чем месячный запас пропитания. Экспедиция достигла бы своей цели лишь при условии увеличения скорости движения вдвое и израсходовании всех припасов. А ведь под Хивой предстояло еще и сражаться. 3 февраля войска двинулись от Ак-Булака назад, к Эмбинскому укреплению. Правда, один отряд был направлен на Каспийское побережье отомстить казахам, ограбившим русские суда. Отступление войск Перовского оказалось не менее трудным, чем наступление. Солдат прямо-таки косили цинга, обморожение, [329] упадок сил. Всего за время похода умерло 1054 рядовых воина, причем более всего солдат, а менее всего уральских казаков. Многие современники считали виновником неуспеха самого В. Л. Перовского, обвиняя его в опрометчивом выборе зимнего времени для похода. Другие возлагали ответственность за все на помощника командующего С. Циолковского, которого, как поляка, подозревали и в сознательном вредительстве, и даже в попытке отравить одного из своих сослуживцев.

Главное, по-видимому, заключалось в другом. Большая часть отряда совершенно не умела действовать в условиях зимней полупустыни. «Пехота, — писал по этому поводу генерал М. А. Терентьев, — отличалась неумением ни за что приняться: надобно было учить, как ставятся котелки в ряд на таганах, как отгребается зола, как топить кизяком и камышом, как зарезать корову или барана, как надобно одеться, как застегнуться и проч.»

Неудивительно, что заболеваемость и смертность среди солдат были особенно велики и очень сомнительно, что в жаркое летнее время поход удался бы лучше. России еще только предстояло научиться вести боевые действия в весьма специфических природных условиях и с весьма специфическим противником.

Несмотря на неудачный исход, экспедиция В. Л. Перовского имела колоссальный международный резонанс. Именно в 1830–40-е годы государства Средней Азии превращаются в один из узлов русско-английских противоречий. Основным яблоком раздора между двумя могучими державами являлся так называемый «восточный вопрос», т.е. вопрос об обладании землями Турецкой империи, которую император Николай I называл «больным человеком». Еще в 1833 Россия заключила с Турцией Ункяр-Искелессийский мирный договор. Согласно ему султан давал обязательство в случае войны, закрыть пролив Дарданеллы для военных кораблей всех стран. Подобное ограничение, естественно, вызвало [330] раздражение «владычицы морей» Великобритании. Английский министр иностранных дел Пальмерстон заявил, что следует ограничивать русские интересы везде, где только возможно. Британские агенты интриговали против России в Турции и Персии, проникали даже на Северный Кавказ, где в то время шла война с горцами Шамиля.

Петербургские оппоненты не оставались в долгу, В 1837 г. русский дипломат Симонич смог подтолкнуть персидского шаха Мухаммеда к походу на Герат, являвшийся важным пунктом на Пути из Бухары в Персию и Индию. Однако, раньше чем персидские войска смогли захватить этот город, к шаху явился английский полковник Стоддарт и, пригрозив вмешательством британских войск, заставил его снять осаду. В том же году другой русский дипломат Виткевич (тот самый, который совершил в 1835–36 гг. поездку в Бухару) встретился с эмиром Афганистана Дост-Мухаммедом и обещал ему денежную субсидию, если афганцы нападут на Пешавар, занятый индийцами-сикхами и давно привлекавший внимание англичан. Дост-Мухаммед дал понять Виткевичу, что предпочел бы не денежные субсидии, а непосредственную помощь войсками.

Не имея права давать подобные обещания, Виткевич в 1839 г. отправился в Россию за инструкциями. Но в августе того же года английские войска, пройдя Белуджистаном, захватили столицу Афганистана Кабул. Дост-Мухаммед был арестован, а в городе разместился оккупационный отряд. В то время, когда В. Л. Перовский вел своих солдат на Хиву в Бухару прибыл Стоддарт. Он намеревался заставить эмира заключить союз с Англией, причем вел себя также гордо и решительно, как в персидском лагере под Гератом. Политическая ситуация, однако, менялась с головокружительной быстротой. Поход русских в Хиву не удался, но и у англичан в Афганистане тоже не складывалось. В начале зимы 1841 г. [331] старший сын Дост-Мухаммеда Абхар-хан поднял восстание и перерезал сообщение между Кабулом и Индией. В ноябре мятеж охватил сам Кабул. Восставшие убивали европейцев, и англичане укрылись в той части города, где размещался оккупационный отряд. Среди лиц, погибших в самом начале этих событий, оказался и бывший британский агент в Бухаре Берне. Большая часть англичан добилась от афганцев обещания пропустить их в Индию. В январе 1842 г. 4500 британских солдат и 12000 гражданских лиц двинулись в путь, но по дороге были почти полностью перебиты нарушившими договор повстанцами.

Когда известие об этих событиях достигло Бухары, эмир вызвал к себе Стоддарта и объявил ему, что англичане разбиты в Кабуле. «Это ложь, — ответил Стоддарт, — войска моей государыни никогда не терпят поражений.» В ответ эмир приказал посадить дерзкого британца в тюрьму, а когда известие о победе афганцев подтвердилось, казнил его.

В сентябре 1842 г. английская армия Георга Поллока вторично захватила Кабул, но затем покинула город, и неутомимый Дост-Мухаммед возобновил борьбу. Российские власти очень быстро опомнились от провала Хивинского похода и, подобно англичанам, развили бурную деятельность. Еще в мае 1841 г. из Оренбурга выехало два посольства: одно под началом майора Бутенева — в Бухару, а другое, капитана Никифорова — в Хиву. Бутенев выделил самостоятельный отряд (ученые Ханыков и Леман, горный инженер Богословский, топограф Яковлев), который от Бухары пошел на восток к Самарканду, а оттуда двинулся вверх по Зеравшанской долине в направлении современного Таджикистана. Результатом экспедиции стала подробная карта Бухарских земель. Кстати, Бутенев пытался спасти Стоддарта, уговаривал его уехать с русскими послами, но безуспешно. [332]

В то же время Никифорорв провел картографическое исследование Хивинского ханства. Этот молодой офицер прошел очень сложный жизненный путь и судя по всему был человеком весьма неоднозначным. Начав службу в Вологодском пехотном полку, Никифоров в 1833 г. поступил в Военную Академию, но вскоре по неизвестным причинам был отчислен и направлен на службу в удаленный 2-й Оренбургский линейный батальон. Генерал-лейтенант М. А. Терентьтев в своей работе по истории Средней Азии дает ему следующую характеристику: «Неудачи и оскорбления, испытанные на службе, сильно действовали на его болезненную натуру, развили в характере его желчность и особого рода раздражительность, доходившую иногда до исступления. К этому надо прибавить еще неумеренность в употреблении спиртных напитков.»

По прибытии в Хиву Никифоров решительно заявил местным вельможам: «Вы, хивинцы, должны прилипнуть к России, как рубаха к телу, потому что Россия такая большая держава, что если наступит на вас, то раздавит, как козявок.»

В дальнейшем, ведя переговоры об освобождении находившихся в Хиве русских рабов, о торговых пошлинах или о хивинских крепостях на Сыр-Дарье, он держался всегда одного и того же «повелительного» и дерзкого тона.

«Многие удивляются, — писал по этому поводу один из современников, — как могло Никифорову сходить с рук столько вещей, в Хиве еще не виданных и не слыханных. Ответ краток: Хива боялась.» Договора с хивинцами заключить не удалось, но Никифорорв очень четко определил русские интересы. Во-первых, он заявил, что Россия не позволит хивинцам по-прежнему собирать дань с казахов к северу от реки Эмбы, так как считает их своими подданными. Во-вторых, потребовал признания за Россией прав на весь восточный [333] берег Каспийского моря, присовокупив, что хану он не нужен, ибо «Хива никакого флота не имеет и иметь не будет.»

Хан никакого конкретного ответа не дал, но пообещал прислать в Оренбург своего представителя. Вскоре после возвращения из поездки Никифоров отправился к своей матери в Симбирскую губернию, но по дороге внезапно скончался от сердечного приступа.

Продолжать его дело в Хиве было поручено подполковнику Данилевскому, который прибыл к хану в октябре 1842 г. Он смог получить от только что вступившего на престол Рахимкуля обещание «не потворствовать грабежам и разбоям ни в степи, ни на Каспийском море» и «не держать в неволе русских пленных». Тем не менее, уже в 1845 г. хивинский хан направил своих послов к казахскому военачальнику Кенисаре Касимову, ведшему против российских войск долгую и упорную борьбу. Не менее неприятным известием для русских стало то, что в Хиве прочно обосновался британский агент Томсон, который формально хлопотал о судьбе обращенных в рабство персов, а на деле собирал сведения о взаимоотношениях ханства с Россией.

Впрочем, большая часть царской администрации на Урале и в Сибири и без того полагала, что период переговоров и разрозненных экспедиций исчерпал себя. И постоянно обострявшиеся отношения с Англией, и экономические интересы России требовали самых решительных действий.

В 1847 г. преемник Перовского на посту Оренбургского военного губернатора генерал от инфантерии Владимир Афанасьевич Обручев основал на берегу Аральского моря, в низовьях Сыр-Дарьи Раимское укрепление. Когда кто-то из столичного начальства выразил сомнение в необходимости этой меры, губернатор отвечал по-военному четко и ясно: «Если мы не займем низовьев Сыра, то могут занять англичане». Разумеется, в действительности [334] подобное развитие событий было маловероятно в силу удаленности Сыр-Дарьи от британских владений, но настроение многих военачальников реплика Обручева выражала очень ярко. Появление Раимской крепости означало, что начинается неуклонное и поступательное движение России вглубь Средней Азии.

.
Исторический перелом

Отмена в 1861 г. в России крепостного права дала мощнейший толчок развитию отечественной промышленности и торговли. В города, на фабрики и заводы хлынули многие тысячи получивших свободу крестьян. Рост производства товаров с особой остротой ставил задачу расширения рынков сбыта. Предприниматели буквально засыпали правительство прошениями, в которых ходатайствовали о увеличении возможностей сбыта своей продукции, в т.ч. в Средней Азии. Директор канцелярии Министерства финансов Ю. А. Гагемейстер в 1862 г. особо подчеркивал на страницах журнала «Русский вестник», что торговля со Средней Азией «принимает оборот в том отношении выгодный для России, что сбыт туда наших мануфактурных изделий усиливается, тогда как мы оттуда запасаемся разными сырыми произведениями.» Далее финансист указывал на необходимость учреждения регулярного пароходства на Сыр-Дарье и создания опорных пунктов на Аму-Дарье для «прекращения в Хивинском ханстве торговли невольниками и усмирение чрез это туркменских племен, кочующих на восточной стороне Каспийского моря.» Со статьей Гагемейстера явно перекликалась работа С. А. Хрулева «Проект устава товарищества для развития торговли в Средней Азии», опубликованная в «Журнале мануфактур и торговли» в 1863 г. Однако, последний автор акцентировал внимание еще на одном, старом и болезненном для России вопросе — проникновении в среднеазиатские земли английских товаров. «Я лично видел, — писал Хрулев, — что наши киргизы носят беспошлинно халаты с английской подкладкой. Этими путями англичане [357] вытесняют нашу торговлю со среднеазиатских рынков и угрожают уничтожением всякого нравственного значения нашего, а с ним и всякого сбыта произведений.

Помимо экономических соображений, активизация действий России в Средней Азии диктовалась внешнеполитическими резонами. Великобритания принимала все меры, что бы ни дать Российской империи опомниться после поражения в Крымской войне. Когда в 1863 г. вспыхнуло восстание в Польше, английский премьер-министр Пальмерстон обратился к царскому правительству с провокационной нотой. Петербургские дипломаты не без основания полагали, что наступление в Средней Азии будет способствовать, говоря словами современника, «отвлечению сил англичан из Европы и нанесению их торговым интересам возможно большего вреда.»

Важной предпосылкой такого наступления являлись победы русской армии на Кавказе и, особенно, пленение предводителя «мятежных горцев» имама Шамиля (1859 г.). Наконец, следует учесть, что в 1861 г. на пост военного министра был назначен Д. А. Милютин, который предпринял в армии целую серию глубоких реформ. Совершенствовалось и вооружение, и система подготовки солдат и офицеров, и руководство вооруженными силами. Правда, комплектование армии рядовым составом вплоть до 1874 г. по-прежнему производилось посредством устаревшей системы рекрутских наборов, но в остальном военное дело совершенствовалось очень быстро.

Благодаря всем перечисленным обстоятельствам российские власти сочли возможным нанести новый удар Кокандскому ханству. Руководство же этим ударом выпало на долю генерала от артиллерии Александра Павловича Безака, который в 1860 г. занял должность оренбургского генерал-губернатора вместо умершего Катенина. Весной 1861 г. он основал новое укрепление на месте оставленного кокандцами Джулека, в 100 км выше форта Перовский по течению Сыр-Дарьи. [358]

В сентябре того же года из Джулека выступил отряд, состоявший из 578 русских пехотинцев с 9 пушками под командованием начальника Сыр-Дарьинской линии генерал-лейтенанта А. О. Дебу и 250 казахов во главе со своим правителем Илекеем. Пройдя 95 км. вверх по Сыр-Дарье, они 22 сентября осадили кокандскую крепость Яны-Курган. После массированного обстрела кокандцы сдались. По приказу Дебу, стены крепости были взорваны, а имевшееся в ней оружие увезено в Джулек. Это нападение очень обеспокоило правителя Ташкента Канаата, который вполне обоснованно боялся, что ответственность за потерю крепости Малля-хан возложит на него, как на начальника расположенного в относительной близости крупного гарнизона. Собрав большое войско он двинулся вниз по Сыр-Дарье, причем около 1500 его воинов шло по левому ее берегу и около 500 — по правому.

Недалеко от Джулека авангард кокандцев (300 чел.) натолкнулся на 11 русских солдат и 9 казаков, которые вышли из крепости для заготовки сена. Уверенные в легкой победе кокандцы напали на фуражиров, но те, отразив несколько атак, смогли пробиться к высокому бархану и на нем окопались. К несчастью, во время схватки три солдата и казак погибли. После нескольких неудачных штурмов бархана кокандцы ушли, но предварительно обезглавили тела убитых русских воинов. «Так кончилось это блестящее дело, — писал генерал М. А. Терентьев, — дело горсти храбрых с неприятелем в 15 раз сильнейшим, дело достойное вечной славы, наряду со знаменитейшими подвигами древности.»

Основные силы Канаата на крупное сражение не пошли, а узнав, что из форта Перовский вышла рота пехоты и вовсе отступили. Недалеко от взорванных укреплений Яны-Кургана кокандцы попытались основать новую крепость, которую назвали Дин-Курган — Холм веры. Но раньше чем строительство было завершено, в январе [359] 1862 г. к Дин-Кургану подошел крупный отряд русских (500 человек пехоты, 300 казаков, 10 артиллерийских орудий). После непродолжительной осады крепость сдалась и подверглась разрушению. Взбешенный неудачами Канаат начал стягивать в Ташкент войска для нового похода, но осуществить план мести помешали бурные события в самом Коканде.

В феврале 1862 г. Малля-хан совершил поездку по своим владениям, после чего пришел к выводу, что беки, судьи и прочие должностные люди погрязли в лихоимстве и казнокрадстве. Многие видные вельможи не только потеряли должности, но попали в подземную тюрьму-зиндан. Арестованных подвергали пыткам и, в знак презрения, выщипывали им бороды. Однако борьба с коррупцией среди приближенных часто становится роковой для самого правителя. Так вышло и на этот раз. В марте 1862 г. кокандские беки составили заговор и зарезали Малля-хана во время сна. На трон был возведен племянник убитого 17-летний Шах-Мурад, сын Сарымсак-бека, погибшего во время регентства Мусульманкула. Новый хан немедленно казнил всех близких сподвижников своего предшественника. Не ожидая для себя ничего хорошего, Канаат вступил в союз с изгнанником Худояром, который немедленно прибыл в Ташкент, провозгласил себя ханом и обратился за помощью к бухарскому эмиру, сыну умершего в 1860 г. Насруллы Музаффар-Эддину. Бухарцы, естественно сделали все возможное, чтобы воспользоваться соседскими распрями в своих интересах. Когда Шах-Мурад повел свое войско, состоявшее в основном из кочевников-кипчаков, к мятежному Ташкенту, войско эмира заняло Ура-Тюбе, а поддержанный ими Худояр — Ходжент. Испугавшись развития событий, Шах-Мурад отступил в горы Алатау. Худояр вновь стал ханом Коканда. Вскоре случай помог ему на некоторое время избавиться от бухарской опеки. Против эмира восстал город Шахрисабз и он увел свои [360] войска из Коканда. Естественно все эти перипетии не позволили сделать, что-либо решительное для восстановления Дин-Кургана.

Неудачно для кокандцев развивались и события в северо-восточной части ханства. Взяв в сентябре 1860 г. Пишпек, русские в нем не остались и в 1861 г. город вновь занял кокандский гарнизон. Однако, осенью 1862 г. отряд полковника Г. А. Колпаковского (в будущем семиреченского военного губернатора) вторично захватил Пишпек, до основания разрушил его укрепления, а пушки утопил в реке Чу.

В феврале 1863 г. в Петербурге состоялось заседание Особого комитета, на котором присутствовали главы министерств, а также оренбургский и западно-сибирский генерал-губернаторы — А. П. Безак и А. О. Дюгамель. Генерал-губернаторы и военный министр Д. А. Милютин подчеркнули желательность быстрейшего соединения оборонительных линий в единую систему и активизации деятельности в Средней Азии. Министр финансов Рейтерн, однако, возразил, что «отвлечение сил от сердца России к такой далекой окраине» несвоевременно. Следует заметить, что в начале 1860-х годов вопрос о среднеазиатской политике очень часто вызывал разногласия в российских правительственных кругах. Как правило, за активные действия выступали военные и местные, сибирские и оренбургские, власти, а против — Министерство финансов, «оберегавшее» бюджет. Мнения сотрудников Министерства иностранных дел разделилось. Его руководитель A.M. Горчаков считал, что форсирование действий опасно, так как может привести к конфликту с Англией. Директор Азиатского департамента министерства Н. П. Игнатьев, напротив, выступал за самый решительный курс.

В марте 1863 г. император Александр II утвердил план детального изучения местности между передовыми укреплениями Сыр-Дарьинской и Сибирской линий. Исполняя [361] принятое решение, отряд под командованием М. Г. Черняева прошел на юг до г. Туркестана, затем свернул на восток к горам Каратау, взял без боя города Сузак (30 мая 1863 г.) и Чолак-Курган (8 июня 1863 г.), после чего вернулся в Джулек. Одновременно пароходы «Арал» и «Сыр-Дарья» под командованием Бутакова поднялись по Сыр-Дарье от Джулека до урочища Баилдыр-Тугай. Из форта Верный также были высланы разведывательные отряды: один из них во главе с подполковником Лерхе, двигаясь на запад, добрался до Меркэ и Аулие-Ата, другой, штабс-капитана Проценко, избрал южное направление, вышел на р. Нарын и, без единого выстрела, занял кокандские крепости Джунтал и Куртка (территория современной Киргизии).

Между тем смуты в Кокандском ханстве не утихали. Своего претендента на роль правителя выдвинули хивинцы. Это был Махмуд, сын Мадали-хана, управлявшего Кокандом с 1821 по 1842 г. и свергнутого бухарцами. В октябре 1862 г. Махмуд с небольшой свитой появился у стен Ташкента, но не получив поддержки местной знати был вынужден уйти во-свояси. Более удачливыми оказались сторонники свергнутого Шах-Мурада из числа казахов и киргизов, которые в феврале 1863 г. нанесли полководцам Худояра несколько серьезных поражений. Единственной надеждой хана к тому времени стали бухарцы, тем более, что эмир вступил в брак с его сестрой. В марте 12-тысячное бухарское войско заняло Коканд. В большинство городов были направлены бухарские вельможи и чиновники, а на местной монете начали чеканить имя эмира. В ответ казахи и киргизы развернули против пришельцев настоящую войну. Учитывая, что южным границам Бухарского ханства постоянно угрожали афганцы, эмир временно отказался от борьбы за Коканд и увел войска, с которыми уехал и Худояр. В июле 1863 г. на кокандский престол взошел 12-летний сын Малля-хана Сеид-Мурад. Разумеется, реально править [362] он не мог и вся власть сосредоточилась в руках регента муллы Алимкуля.

Алимкуль принял энергичные меры для укрепления военной мощи ханства. По его приказу правитель Ташкента Hyp-Мухаммед посетил Сузак, Чолак-Курган и Аулие-Ата, чтобы оценить вред, нанесенный их уреплениям русскими и собрать дань с местных казахских родов. Правитель г. Туркестана Мирза-Девлет собрал двухтысячное войско, с которым отправился за данью с киргизов и казахов, в т.ч. являвшихся русскими подданными. Кроме того воины Мирзы-Девлета совершили несколько нападений на русские караваны между фортом Перовский и Сузаком. В начале 1864 г. начальник Сыр-Дарьинской линии поковник Н. А. Веревкин направил Безаку донесение, в котором указывал на опасность ситуации и предлагал немедленно нанести по г. Туркестану удар. Весной того же года в форте Перовский был сформирован отряд численностью в 1637 чел. (5 рот пехоты, 2 сотни казаков, 10 пушек, 6 мортир и 2 ракетных станка с прислугой, более сотни добровольцев-казахов, чиновники и ездовые). Командование отрядом принял сам Веревкин.

22 мая участники похода выступили из форта и направились к г. Сузак, от которого затем повернули на г. Туркестан. К 9 июня русские солдаты очистили предместья города от вражеских передовых отрядов и приступили к осаде.

Туркестан был обнесен довольно мощной глинобитной стеной, общей протяженностью около 3 км. В северо-восточной его части, кроме того, располагалась цитадель (внутренняя крепость). Численность гарнизона достигала 1500 чел., не считая вооруженных горожан. В ночь на 10 июня осаждавшие соорудили три батареи и начали обстрел крепости. В ответ утром 11 июня кокандские воины произвели вылазку, но были отбиты. Одновременно с бомбардировкой русские солдаты начали вести [363] к туркестанским стенам траншеи для сооружения в дальнейшем подкопа.

В ночь на 12 июня осажденные опять пошли на вылазку. «В тылу правого ложемента, — пишет об этом эпизоде осады Терентьев, — послышались крики несущейся кокандской кавалерии и в то же время замечена была значительная масса пеших кокандцев, скрытно ползущих со стороны исходящего угла крепости. Подпустив кокандцев на самую близкую дистанцию, рота, составлявшая траншейный караул, и рота рабочих открыли по ним меткий огонь и заставили их бежать... Часть кокандских всадников, занесенная испуганными лошадьми, наткнулась на нашу траншею. Кокандцы спешились, вскочили в траншею и бросились на солдат с шашками и батиками (палицами — А. М.), но были тотчас заколоты штыками все до единого.»

Не имея сил помешать саперным работам и опасаясь взрыва стен, Мирза-Девлет собрал наиболее преданных ему воинов (330 чел.) и бежал в Ташкент. 13 июля крепость сдалась. За все время осады в отряде Beревкина было убито 5 человек: 4 солдата и офицер, капитан Коховский.

Одновременно с походом на Туркестан из форта Верный выступил отряд во главе с полковником М. Г. Черняевым (2640 человек при 17 орудиях и 2 ракетных станках). Пройдя города Токмак и Меркэ, оч 2 июня подошел к Аулие-Ата и 4 июня захватил этот город штурмом, не прибегая к каким-либо осадным работам. Узнав о потере сразу двух городов, Алимкуль лично прибыл в Чимкент и возглавил собранную там 8-тысячную армию. Выбор данного пункта был неслучайным: находясь в нем кокандцы в равной степени могли действовать и против Туркестана (на северо-запад) и против Аулие-Ата (на северо-восток). Черняев сразу же заявил о необходимости атаковать Чимкент, но более осторожный Веревкин считал, что решать такие вопросы «с налета» нельзя. [364]

Перепалка военачальников дошла до самого военного министра Д. А. Милютина, который специальной телеграммой предписал передать «общее начальство» Черняеву. Ему же предлагалось возглавить создававшуюся Ново-Кокандскую линию, которая протянулась с запада на восток и включила Туркестан, Аулие-Ата, Меркэ и Токмак.

7 июля 1864 г. Черняев выступил из Аулие-Ата с отрядом в 1298 человек при 10 орудиях и направился к Чимкенту. Двигаясь очень быстро, его войска уже через три дня вышли к урочищу Яски-Чу на р. Арысь, всего лишь в 53 км от цели похода. Ценой стремительного движения стали прерванные коммуникации и плохое снабжение отряда. Один из участников похода Г. Сярковский вспоминал: «Транспорт не приходил, пришлось уменьшить сухарную дачу на половину, на мясную же порцию отряд брал из реквизиционного скота сколько хотел. Оказался недостаток в соли, которой не могли найти ни в одном из аулов. Баранина без соли опротивела солдатам: они бросали ее целыми тушами, только печенка, сердце и почки считались лакомым куском, которые можно было есть без соли и хлеба.» Во что солдатское гурманство обходилось местному населению, у которого скот реквизировали догадаться нетрудно. Тем не менее, единства в стане кокандцев не было. Как стало известно Черняеву, многие казахи вовсе не рвались в бой, и Алимкул употреблял самые суровые меры для удержания их в рядах своего войска. Он даже устроил показательную казнь 80-летнего старейшины Байзака, которого расстрелял из пушки.

Со стороны Туркестана на соединение с силами Черняева был выдвинут небольшой (2 роты пехоты и сотня казаков с 3 пушками) отряд капитана Мейера. Встреча должна была состояться на урочище Караспан, но Мейер, не ожидая Черняева, вырвался вперед, вышел на урочище Ак-Булак всего в 13 км от Чимкента. Здесь его отряд [365] 14 июля окружило многократно превосходящее по численности войско противника. Русские оказались на очень невыгодной позиции: на дне котловины, со склонов которой их и обстреливали кокандцы. В течение двух дней солдаты и казаки отбивали ожесточенные атаки врага. «Отряд старался окапаться, — пишет М. Терентьенв, — материалом для бруствера послужили, между прочим, не только трупы убитых лошадей и верблюдов, но и тела убитых товарищей... Их укладывали кругом лагеря... и засыпали землей... Солдаты рыли землю штыками и выгребали руками.» Тем не менее Мейер смог отправить к Черняеву связного с просьбой о помощи. На выручку окруженным срочно направились 125 человек во главе с войсковым старшиной Катанеевым, но, не доходя 5 км до Мейера, они сами столкнулись с большим войском кокандцев, залегли и приняли оборону. К вечеру 16 июля Мейеру удалось вступить с противником в переговоры и добиться от него обещания пропустить отряд к Туркестану. Всего в двухдневной стычке погибло 13 солдат, да еще 45 солдат и 2 офицера было ранено. Кокандцы только убитыми и только в одной, последней атаке потеряли 500 чел. Вскоре отряд Мейера примкнул к основным силам.

22 июля русские разделились: усталый отряд Мейера, все раненые и больные остались в укрепленном лагере на урочище Алтын-Тюбе, а 6 рот пехоты, артиллерия и сотня казаков двинулись к Чимкенту. Едва они приблизились к стенам города, как крепостная артиллерия открыла огонь и, одновременно, кокандская конница пошла в атаку. Г. Сярковский вспоминал: «В городе послышался страшный шум, крики и гам, застучало множество барабанов, загудели трубы и зурны. Этому концерту вторила учащенная по нас пальба с кокандских батарей. Вскоре отряд наш был буквально со всех сторон окружен кокандцами. Я насчитал 22 конных колонны, каждая не менее 300 человек, которые шли впереди, [366] по сторонам и в тылу.» Сам Черняев, рассказывая впоследствии об этой схватке корреспонденту газеты «Русский вестник», вспоминал в первую очередь дикие боевые крики нападавших. «Кому не приходилось выдерживать атаку азиатских полчищ, — говорил он, — тот не может даже себе представить того действия, которое производят на нервы эти нечеловеческие звуки.» Невзирая на вражескую атаку, отряд обстрелял город и, обнаружив по ответному огню место положения вражеских пушек, отступил.

23 июля русские двинулись в обратный путь к Аулие-Ата. Передышка, однако, оказалась очень недолгой. Через месяц после похода к Чимкенту разведчик-казах сообщил Черняеву, что часть войск Алимкуля покинула город. 19 сентября 1864 г. русский отряд вновь подошел к Чимкентской крепости. На этот раз в распоряжении Черняева имелось 10,5 роты пехоты и 2,5 сотни казаков, сотня конных стрелков, 19 пушек и мортир с прислугой. Кроме того, в походе участвовало до тысячи казахов. В ночь на 20 сентября осаждавшие возвели первую батарею и начали обстрел города.

Одновременно, к городским стенам повели траншею. Следующей ночью началось сооружение еще одной батареи, ближе к крепости. Защитники города выкопали перед стенами контрминную траншею, в которой расположились пушки и пехота для обстрела ходов сообщения передовой батареи.

Утром 22 ноября кокандские воины в траншее стали даже готовиться к вылазке, но в этот момент были сами атакованы 4 ротами пехоты во главе с подполковником Лерхе. Ударом в штыки русские солдаты опрокинули противника и на его плечах ворвались в городские ворота. Вслед за этим под личным руководством Черняева была захвачена и внутренняя цитадель. За взятие Чимкента Черняев и Лерхе получили ордена св. Георгия 3-й и 4-й степеней, соответственно. [367]

Окрыленные удачей, командиры решили развить успех. 27 сентября они во главе отряда, состоявшего из 8 рот пехоты и 1,5 сотни казаков с 12 пушками, двинулись к Ташкенту. Разумеется, осаждать Ташкент, численность населения которого достигала 100 тыс. чел., отрядом в 1550 человек было невозможно. Однако, Черняев надеялся на поддержку многих горожан, ибо ташкентцы издавна торговали с Россией и очень тяготились войной, прервавшей коммерческие связи. К несчастью для русских в городе находился крупный кокандский гарнизон. Сторонники сдачи города, если таковые и были, никакой поддержки оказать русским не смогли. К этому следует добавить, что Ташкент был окружен стеной протяженностью более 25 км с 12 воротами, а в юго-западной части города располагалась хорошо укрепленная цитадель. Даже взяв каким-то чудом такой большой пункт, наступавший отряд не смог бы его контролировать. Тем не менее, 2 октября Черняев вывел своих людей к юго-восточному углу крепости и завязал перестрелку.

Метким огнем русские пушки пробили в городской стене брешь. К ней устремились две роты во главе с подполковниками Лерхе и Обухом. Штурмующие ворвались в ров перед стеной, но не смогли подняться по его крутому склону и попали под шквальный огонь противника. Кокандские воины не только стреляли из бойниц, но и бросали в ров ручные бомбы. Лерхе, Обух и оба ротных командира получили ранения. Понимая, что приступ провалился, Черняев приказал открыть по крепости массированный артиллерийский огонь, под прикрытием которого солдаты стали отступать. Впечатляющую картину этого отхода оставил в своих мемуарах Г. Сярковский. «Ряды нашей горсточки, — пишет он, — заметно поредели: повалился один, другой и третий. К кучке моих стрелков присоединились десятка полтора солдат 2-й роты со своим барабанщиком из евреев, который [368] не переставал барабанить, стоя на самом краю рва; пуля подкосила его и он с барабаном покатился в ров. Рассыпавшись редкой цепью, отстреливаясь, мы стали отступать. Ташкентцы до того обрадовались, что многие сели верхом между зубцами и, страшно ругаясь, посылали вдогонку нам пули.»

Всего во время неудачного штурма было убито 2 офицера и 16 солдат. Отряд отошел от Ташкента и 7 октября вернулся в Чимкент. Безрассудный наскок на Ташкентскую крепость ярко высветил такие качества Черняева, как недальновидность, склонность к импульсивным решениям. Император Александр II на донесении о бое под Ташкентом собственноручно написал: «Сожалею весьма, что решился на ненужный штурм, стоивший нам стольких людей.» Генерал-губернатор Западной Сибири А. О. Дюгамель выразился более решительно и назвал деятельность Черняева «непонятной и ни с чем не сообразной». Многие петербургские сановники требовали примерно наказать самовольного генерала, но ничего подобного не произошло. Причину такой терпимости четко сформулировал военный министр Д. А. Милютин. «Мне случалось слышать упреки, — писал он в мемуарах, — почему подобные самовольные действия мелких начальников проходят безнаказанно? В особенности Министерство иностранных дел сетовало на то, что такие начальники не подвергаются ответственности, но еще награждаются и прославляются. Признавая в этих упреках некоторую долю основательности, я был, однако, убежден в необходимости большой осторожности в подобных случаях... Страх ответственности за всякое уклонение от инструкций может убивать энергию и предприимчивость. Бывают случаи, когда начальник должен брать на свою ответственность предприятие, которое в заранее составленной программе не могло быть предусмотрено». Недавно завершившаяся Кавказская война дала русской армии особый тип офицера-кавказца [369] — храброго, знающего местные обычаи, умеющего использовать против горцев их собственные приемы борьбы, зачастую очень далекие от европейских норм. Именно такими были «коренные кавказцы» Г. Засс, Я. Бакланов и др. Теперь, по мнению министра, армии были нужны не столько исполнительные служаки, сколько коренные туркестанцы».

Конец 1864 г. ознаменовался еще одним трагическим эпизодом. В начале декабря из Туркестана вышла на разведку сотня казаков. Недалеко от г. Икан (по дороге к Чимкенту) она была окружена 10-тысячным кокандским войском. В течение трех дней, с 4 по 6 декабря, казаки, укрывшись за импровизированной баррикадой из мешков с продовольствием, стойко отражали натиск противника, а когда у них закончились патроны, двинулись в контратаку и целых 8 км. пробивались под перекрестным ружейным огнем. Нести тяжелораненых в такой ситуации было невозможно, и кокандцы их безжалостно добили. «В виду отряда, — писал очевидец, — кокандцы, как звери кидались на раненых, кололи их пиками и рубили шашками, снимая головы. Некеоторые из казаков, будучи еще в силах, защищаясь, бросали в глаза неприятеля горсти снега». Всего из 114 участвовавших в болю казаков погибло 57. Все оставшиеся в живых получили георгиевские кресты.

В 1865 г. из Сыр-Дарьинской и Новококандской линий была образована Туркестанская область под началом оренбургского генерал-губернатора, пост которого в том же году занял генерал-адъютант Н. А. Крыжановский. Основу русских вооруженных сил в этой области составили уже находившиеся в ней 2-й, 3-й, 4-й и 5-й оренбургские линейные батальоны. В течение 1865 г. к ним присоединили 1-й, 6-й и 7-й линейные батальоны и сформировали Оренбургский стрелковый батальон. Кроме того, в области расположились 11 сотен оренбургских казаков. Командование всеми этими силами поручалось [370] Черняеву. По воспоминаниям одного из сослуживцев, генерал-майора Качалова, Черняев всю зиму 1865 г. «бредил Ташкентом» и очень опасался, что Крыжановский «вздумает сам повести войска к Ташкенту, овладеет им, получит графа, а мы трудящиеся тут, останемся в дураках». К счастью для Черняева, вскоре поступило распоряжение военного министра о подготовке новой ташкентской экспедиции.

На этот раз Черняев, действительно, смог установить контакт со сторонниками прорусской партии. В Петербург прибыл Тюряхан Зейбуханов, который заявил, что является представителем 50 высокопоставленных ташкентцев и предупредил о готовящемся походе на Ташкент бухарцев. Последняя информация подстегнула активность военных. В конце апреля 1865 г. русский отряд численностью около 2000 человек с 12 орудиями отправился в поход. Его авангард под началом генерал-майора Качалова без особых трудностей овладел небольшой крепостью Ниязбек и, отведя в сторону рукава реки Чирчик, лишил Ташкент снабжения водой. К 8 мая основные силы Черняева встали у стен Ташкента лагерем. На следующий день из города вышла 8-тысячная армия во главе с самим Алимкулем, попытавшаяся отбросить русских от города. В ходе сражения 4 роты осаждающих отразили атаку, а еще две роты обошли противника с левого фланга. Войско Алимкуля стало отступать, причем сам предводитель получил смертельное ранение. Всего в тот день погибло 300 кокандцев. Среди русских убитых не было.

Видя поражение Алимкуля, ташкентцы решили обратиться за помощью к эмиру Бухары. Командир кокандского гарнизона — Сеид-хан — в ночь на 10 мая покинул город. Для предотвращения возможного вмешательства эмира Черняев захватил крепость Чиназ на бухарской дороге и таким образом окружил Ташкент с трех сторон. В ночь с 6 на 7 июня отряд солдат произвел [371] разведку местности у южной стены города, а в ночь на 10 июня в Ташкент тайно прибыла небольшая группа бухарцев во главе с Искандер-беком, который и провозгласил себя правителем города. В этой ситуации Черняев был вынужден пойти на генеральный штурм. Согласно составленному плану основной удар следовало нанести силами семи рот по юго-восточной части стены у Камелакских ворот. Одновременно три роты должны были произвести отвлекающую атаку на Кокандские ворота, шестью километрами севернее Камелакских. Штурм начался в три часа ночи с 14 на 15 июня. Первую колонну главного отряда (2,5 роты) повел капитан А. К. Абрамов. С помощью штурмовых лестниц солдаты быстро преодолели стены и двинулись вдоль них на север, сминая те отряды кокандцев, которые пытались их удержать. Одновременно с атакой отряда Абрамова, Черняев начал массированный обстрел города и послал на помощь штурмующим еще два отряда, которые ворвались в город и пробились к цитадели. Четвертый отряд полковника Краевского, как и планировалось, бросился к Кокандским воротам. Понимая, что в городе уже идет бой, его солдаты стремительным рывком ворвались на стены и соединились с людьми Абрамова. К середине дня вся восточная часть города была очищена от противника, но вечером и ночью кокандцы предприняли ряд контратак. Только 17 июня утром к Черняеву явились старейшины «с изъявлением полной покорности». Остатки гарнизона бежали в Коканд. При штурме было убито 25 русских солдат и офицеров.

Следует заметить, что успеху операции во многом способствовали раздоры среди защитников крепости. К тому же эмир Бухары не только не оказал Ташкенту реальной помощи, но решил воспользоваться соседскими бедами и начал против Кокандского ханства войну. Невозможно спорить, что если бы отряд Черняева натолкнулся на единодушное сопротивление всего ташкентского [372] населения, итог похода был бы гораздо менее благополучным.

Между тем бухарцы овладели Ходжентом. Оттуда эмир послал Черняеву письмо, в котором заявил о своих притязаниях на Ташкент и потребовал, чтобы русские войска отошли к Чимкенту. В ответ Черняев распорядился арестовать всех бухарских купцов, находившихся на подконтрольной ему территории. В начале июля аналогичная мера была принята и по отношению к бухарским торговцам в Оренбурге. Эмир распорядился арестовать русских купцов в Бухаре, но каких-либо иных действий не предпринял, т.к. был занят войной с кокандцами. В середине 1865 г. войска эмира Музаффара вступили в Коканд. Ханом был вновь провозглашен Худояр, но реальная власть сосредоточилась в руках бухарских вельмож. Завоевание Ташкента вызвало в российских правительственных кругах бурную дискуссию о его судьбе. По мнению Министерства иностранных дел, санкционировать присоединение города к империи было нежелательно из-за крайне болезненной реакции Англии. Поэтому возник план создания самостоятельного ташкентсткого ханства, своего рода буферной зоны между российскими и бухарскими владениями. Против этого плана решительно выступил М. Г. Черняев, считавший отказ от завоеваний постыдным и предлагавший провести границу по всей Сыр-Дарье вплоть до верховьев, чтобы открыть русским торговым караванам доступ в Кашгар.

Спорящие обменивались довольно резкими заявлениями и хлесткими эпитетами. Черняев обвинял оппонентов в недостатке патриотизма и утверждал, что без решительных действий расширять торговлю в Средней Азии невозможно. «Если мы будем расширять наши пределы, — писал в ответ сотрудник Министерства иностранных дел Стремоухов, — только потому, что будем желать присоединить к себе каждое воинственное племя, [373] могущее делать набеги, то вряд ли удастся нам когда ли остановить свое движение на юг».

В сентябре 1865 г. оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский побывал в Ташкенте и спросил «именитых граждан», какую власть они желают иметь. Те отклонили предложение об избрании хана и попросили передать полномочия религиозному главе и верховному судье города кази-каляну. Сам Крыжановский полагал, что сосредоточение власти в руках духовного лица нежелательно и предлагал всемерно развивать в Ташкенте «значение класса коммерческого в ущерб партии политической и духовной, т.е. постараться сделать из него азиатский Гамбург и Франкфурт». Для решения данной задачи офицер Генерального штаба В. А. Полторацкий даже разработал специальную записку о мерах развития русской торговле в районе. Однако, политические события не позволили идти только путем медленных экономических преобразований.

В октябре 1865 г. в Бухаре было задержано русское посольство. В качестве ответной меры М. Г. Черняев во главе большого отряда (14 рот пехоты, 6 сотен казаков, 16 орудий и караван с припасами в 1200 верблюдов) переправился у г. Чиназа через Сыр-Дарью и двинулся по Голодной степи к г. Джизаку, который принадлежал бухарскому эмиру.

По дороге он получил от эмира два письма с просьбой остановить боевые действия, но ответа не дал. 5 февраля 1866 русские подступили к городским стенам, а 7 февраля подверглись нападению бухарского гарнизона. В течение четырех последующих дней произошел целый ряд стычек, но 11 февраля Черняев принял решение об отступлении. В качестве официальной причины отхода называлась нехватка фуража, но думается, сыграло роль и то, что Черняев имел печальный опыт первого ташкентского штурма и не хотел начинать большой осады без необходимой подготовки. [374]

Генерал Терентьев писал по этому поводу: «Джизак со своими двойными стенами, казался таким грозным, что перед штурмом его приходилось поразмыслить: неудача могла бы совершенно погубить отряд, отрезанный от своих подкреплений безводной степью... Отступить без боя и без результатов казалось бесславным... Понятны чувства, боровшиеся в душе Черняева. Многие на его месте не задумались бы лучше рискнуть, чем утратить обаяние славы. Не таков был Черняев: он предпочел пожертвовать своим именем». Правительство, впрочем, жертвы не оценило. Не наказанный после неудачного штурма Ташкента Черняев за отступление из-под Джизака был в марте 1866 г. отправлен в отставку. Командование туркестанскими войсками принял генерал-майор Дмитрий Ильич Романовский, офицер Генерального штаба и редактор газеты «Русский инвалид». Последнее обстоятельство особенно оскорбило Черняева, который в кулуарах называл Романовского «заурядным редактором плохой газетки».

Через месяц после смены командиров, в начале мая 1866 г. легкие стычки между русскими и бухарскими войсками переросли в большую войну. Дело развивалось следующим образом: весной на урочище Ирджар, на правом берегу Сыр-Дарьи стало сосредотачиваться большое бухарское войско, численность которого достигала 40 тыс. чел. 6 мая к войску прибыл сам эмир Музаффар, и бухарцы начали переправу через Сыр-Дарью. 7 мая навстречу им из недостроенного Чиназского укрепления по левому берегу выступил отряд во главе с самим Романовским, состоявший из 14 рот пехоты, 5 сотен казаков, 20 орудий и 8 ракетных станков. Кроме того, по реке двигался пароход «Перовский», а по правому берегу — меньший отряд солдат из Келеучинского укрепления. Утром 8 мая авангард чиназского отряда столкнулся с передовыми частями бухарской конницы. Отразив несколько атак русские начали решительное наступление. [375] Прямо по дороге на Ирджар двигался отряд под командованием капитана Абрамова из 6 рот пехоты при 8 орудиях. Правее — колонна подполковника Пистелькроса из 5 сотен казаков с ракетными станками и 6 орудиями. Сзади — общий резерв (4 роты и 4 орудия), а за резервом обоз под прикрытием 4 рот и 2 орудий. Около 17 часов колонны вступили в соприкосновение с основными силами противника. Бухарская кавалерия атаковала русских с фронта и с флангов, но была отбита артиллерийским и ружейным огнем. Поддержанная резервами колонна Абрамова преодолела полевые укрепления бухарцев и ворвалась на их батареи. Одновременно казаки Пистелькроса отбросили конницу противника, вышли ему во фланг. Попавшие под огонь артиллерии и с фланга (из пушек Пистелькроса), и с фронта (из пушек Абрамова), бухарцы обратились в бегство. На поле боя осталось более тысячи воинов эмира, а в русском отряде погиб всего один солдат. Те бухарцы, которые пытались уйти на правый берег Сыр-Дарьи, попали под удар келеучинского отряда. Одержав победу в Ирджарском сражении, Романовский вместо преследования противника, отступавшего к Самарканду, направился к Ходженту. Город этот, собственно, принадлежал не эмиру, а кокандскому хану, но русское командование в подобные тонкости не вдавалось. 14 мая солдаты без боя заняли маленькую крепость Hay, a 17 мая подошли под стены Ходжента. В течение семи дней Романовский обстреливал город из артиллерии и вел к нему траншеи. В два часа дня 24 мая две колонны пехоты пошли на штурм. Первая из них под началом капитана Михайловского смогла с помощью штурмовых лестниц подняться на стены в северной части крепости. Вторая — капитана Баранова — преодолела восточную стену и открыла ворота подоспевшему резерву. Кроме того, была предпринята атака на северную стену силами десанта с баркаса, пришедшего по Сыр-Дарье. Соединившись внутри крепости, [376] русские захватили цитадель и сбросили со стен, вражеские орудия. К семи часам вечера город сдался. При штурме было убито более 2500 кокандских воинов и всего лишь 5 русских солдат. Узнав о взятии Ходжента, Крыжановский писал Романовскому: «Вследствие сего не должно быть заключено с Кокандом никакого формального мирного договора, могущего связать наши дальнейшие действия, но было бы полезно продлить с ним переговоры до того времени, пока силы наши дозволят окончательное завоевание этой области».

Романовский предъявил также целый ряд претензий к бухарскому эмиру. Бухаре следовало признать все территориальные захваты России в Средней Азии и дать гарантии безопасности русским купцам. Предусматривалась также выплата контрибуции. Крыжановский одобрил эти предложения и рекомендовал Романовскому, как вести себя в отношении кокандского хана. По мнению оренбургского генерал-губернатора следовало: «Принять тон высокомерный, третировать Худояр-хана, как человека, который по положению своему должен быть вассалом России. Если обидится и будет действовать против нас, тем лучше, это даст предлог покончить с ним».

В сентябре бухарцы согласились на все предъявленные Романовским требования, но просили его отказаться от контрибуции. Генерал этим немедленно воспользовался. Он предъявил послам совершенно невыполнимый ультиматум: выплатить в 10-дневный срок 100 тысяч тилл. 23 сентября царские войска вторглись в пределы Бухарского ханства. Экспедиционный отряд состоял из 20,5 рот пехоты, 5 сотен казаков, 28 артиллерийских орудий, 8 ракетных станков и обоза в 600 повозок и 800 верблюдов. 27 сентября русские двинулись в Ура-Тюбе. Этому вечному яблоку раздора между Бухарой и Кокандом. Крепость располагалась на склоне, спускавшемся с севера на юг, имела двойной ряд стен с множеством башен [377] и глубокий ров. В северо-восточном углу ее располагалась цитадель.

Удар решили направить на северо-восточный угол крепости, чтобы сразу взять цитадель, и на расположенную ниже прочих южную стену. 1 октября артиллерия открыла по Ура-Тюбе ураганный огонь и вскоре смогла пробить в юго-западной стене крепости две бреши. На рассвете 2 октября туда были направлены 3 колонны пехоты под общим командованием полковника Воронцова. Однако в собственно брешь ворвалась только одна колонна (две роты майора Назарова). Остальные стали подниматься на стены по приставным лестницам, а что из себя представляет такой способ штурма весьма красочно описал генерал М. А. Терентьев: «Два человека в ряд наверху лестницы против целой толпы врагов, привлеченных штурмом, немного могли сделать своим оружием, когда им еще надобно держаться за лестницу и карабкаться на стену... Закрыться нечем, а между тем, сверху сыплются глиняные глыбы, камни, бревна, пули, а не то льется горячая смола». Казалось бы, гораздо проще было пробить в стенах побольше брешей артиллерией. Но очень толстая глинобитная стена азиатской крепости хорошо выдерживала удар артиллерийского снаряда. Среди значительной части русского офицерства вообще сложилось мнение, что разрушать стены орудийным огнем в «азиатских условиях» невозможно. Сложившийся стереотип был так силен, что и при наличии бреши осаждающие предпочли воспользоваться привычными лестницами.

Осажденные сопротивлялись отчаянно, и на стенах закипел жестокий бой. Только к семи часам вечера сопротивление гарнизона было сломлено. В бою погибло около 2,5 тысяч бухарских воинов. Русские потеряли 17 человек, но среди них было три офицера (капитан Плец, поручик Плешков, подпоручик Кончиц), именами которых впоследствии назвали городские ворота. Оставив в [378] Ура-Тюбе гарнизон, экспедиционный отряд двинулся далее и 12 октября 1866 подошел к Джизаку, имея в составе 16,5 рот пехоты, 5 сотен казаков, 20 пушек и ракетную команду.

После неудачного похода Черняева укрепления города были значительно усилены и представляли собой три ряда стен, при каждой из которых имелся ров. Гарнизон Джизака превышал 10 тысяч человек при 53 орудиях.

Первые дни осады были использованы осаждающими для разведки местности, а защитниками Джизака для двух крупных вылазок. Утром 16 октября русские батарея открыли огонь по южной стене крепости у Самаркандских ворот и юго-восточной стене около Ура-Тюбинских ворот. Днем 16 октября пробили первую брешь в юго-восточной стене, а к утру 17 октября — вторую, в южной. Все это время две роты солдат с 4 орудиями имитировали наступление с юго-запада, отвлекая внимание противника. В полдень 18 октября начался генеральный штурм. Две колонны солдат под командованием капитана Михайловского (4 роты с 6 облегченными орудиями) и подполковника Григорьева (4 роты и 4 батарейных орудия) пошли вперед.

«Ровно в полдень, — пишет М. А. Терентьев, — среди общей тишины роты подняли лестницы и молча вышли на эспланаду, перешагнув через опрокинутые туры траншеи. Люди успели уже пройти саженей 20, и только тогда неприятель спохватился. Джизакская стена окуталась дымом, и роты пошли бегом с обычным «ура». Резерв, остававшийся на батареях и следивший за товарищами глазами и сердцем, наконец, не выдержал: точно сговорившись, без всякой команды, кинулись люди с батареи и бегом пошли на обвал (т.е. к бреши — A.M.) с криком «ура». Одновременно на северо-западный угол крепости была произведена отвлекающая атака силами трех сотен казаков. [379]

Бой был непродолжителен. Не ожидавшие столь решительного наступления бухарцы обратились в бегство. На поле боя полегло около 6 тысяч воинов эмира, тогда как в русском войске было убито всего 6 человек. Во время штурма на русский лагерь, находившийся под началом полковника Мантейфеля, попыталась напасть бухарская армия, которую эмир направил на выручку Джизаку. Однако, под метким огнем русских она отступила, не принимая боя. В крепости разместился русский отряд (10 рот пехоты 3 сотни казаков при 12 орудиях), получивший название Джизакского.

Вскоре после этой победы Романовский получил повышение и покинул Среднюю Азию. Войска перешли под командование Мантейфеля. В ноябре-декабре, в связи с наступлением холодов боевые действия несколько поутихли, но весной 1867 они вспыхнули с новой силой. Сын известного казахского военачальника Кенисары Садык нанес поражение небольшому отряду казаков в районе форта Верный. Около Джизака постоянно появлялись конные разъезды бухарцев. В качестве превентивной меры комендант крепости Абрамов в мае 1867 захватил бухарское укрепление Яны-Курган, а затем нанес несколько поражений воинам, пытавшимся его отбить.

Таким образом, к лету 1867 г. в руках российского правительства сосредоточились весьма обширные территории Средней Азии. Для обсуждения их административного устройства в Петербурге работал специальный комитет под председательством военного министра Д. А. Милютина. Согласно решению комитета, 11 июля 1867 г. было учреждено Туркестанское генерал-губернаторство, делившееся на две области: Семиреченскую и Сыр-Дарьинскую. Последняя состояла из 7 уездов: Казалинского (город Казалинск возник на месте форта № 1), Перовского, Чимкенского, Аулие-Атинского, Ташкентского, Ходженского и Джизакского. [380] Основу его войск составили 9 Оренбургских и 3 Сибирских линейных батальона, переименованных в Туркестанские. Кроме 12 линейных батальонов в округе первоначально размещались стрелковый Туркестанский батальон, по батальону Самарского и Каспийского полков и пеший Оренбургский казачий батальон. Но вскоре эти части перевели на другие места службы. Взамен в 1868 г. сформировали два губернских батальона в Ташкенте и Верном и 10 уездных команд. В состав войск округа вошло также образованное в 1867 г. Семиреченское казачье войско. Кроме того, в него направлялись казаки Уральского, Оренбургского и Сибирского войск. Силы собственно Сыр-Дарьинской области, по свидетельству М. А. Терентьева, насчитывали 49 штаб-офицеров, 203 обер-офицера и 10620 унтер-офицеров, солдат и рядовых казаков при 209 орудиях.

Первым туркестанским генерал-губернатором и командующим войсками Туркестанского военного округа стан генерал-адъютант К. П. фон Кауфман, опытный офицер, имевший за плечами множество кампаний. «Человек большого ума и обширных знаний, — писал о нем один из сослуживцев, — он соединил с этим чисто русские взгляды на государственные задачи России, несмотря на немецкое происхождение». Кауфман располагал настолько широкими полномочиями, что местные жители прозвали «ярым-подшо», что означает «полуцарь». По инициативе генерал-губернатора был предпринят целый ряд мер для развития в Средней Азии русской торговли и промышленности. В январе 1868 г. Кауфман добился принятие кокандским ханом Худояром торгового договора, очень выгодного для России. Одновременно началась подготовка к решительной схватке с Бухарой.