Улица имени убийцы

Это было давно, но все-таки было. В многодетной семье богобоязненного парикмахера, что лихо щелкал ножницами, правил бритву на кожаном ремне и умел-таки учтивыми разговорами отвлечь ражего тобольского купчину от печальных раздумий о бренности всего сущего в связи с растущей плешью, в 1891 году родился сын. Ой, вэй! Сын!!! И дано ему было при рождении имя Шэмуэль (Б-г услышал) Берк Мовшев Цвиллинг.

Это позднее его стали звать Самуилом, что тоже неплохо, хотя и не вполне по-еврейски. Но что поделать? Кругом Российская империя. И как в ней выжить еврею, если не приспосабливаться? Тем более до отмены черты оседлости оставалось 25 лет. И эти годы надо было прожить. А можно было и не дожить. И даже очень просто. Потому что подросший милый мальчик, выпускник гимназии, поступивший и закончивший ее, несмотря на оскорбительную квоту, регламентирующую право евреев для обучения, знавший два древних языка и еще французский, и русский, и язык праотцев, взял в руки револьвер и с друзьями-подельниками заявился в аптеку, где аптекарем подвизался его родственник.

Конечно же, он хотел тихого и спокойного грабежа, но аптекарь, этот глупый аптекарь заартачился. И тогда револьвер выстрелил как бы сам собой. И жадный родственничек скрючился, и упал на пол, и что-то даже успел прошептать нечто, похожее на азохенвей. А за такие штучки в те времена (1907 год) виновному полагалось надевать на шею веревочный галстук и выбивать подставку из-под ног. Не скажу, молился ли сам убийца, или за него молился весь кагал, но узел на веревке не вязали – мальчик был несовершеннолетним. А свирепые законы Империи, идущей к гибели, позволяли заменять смертную казнь другим наказанием. И этому юному цудрейтеру (безумцу) дали пять лет. Сиди и исправляйся. Но он-таки не исправился.

После отсидки за убийство Цвиллинг совсем возомнил себя революционером. Но повода революционизировать свою жизнь и жизнь окружающих не было. Прежние дружки? Кто разбежался, кого повесили, кто пришипился. Россия к моменту его освобождения стала могучей силой. Утихли революционные страсти. Французский экономист Раймонд Терри, побывавший в России и познакомившийся с экономикой страны, написал в парижском журнале, что если дело пойдет так и дальше, то к середине века в Империи населения будет 300 миллионов, а экономика заткнет за пояс и Францию, и Англию, и Германию, вместе взятые.

Но Самуилу это было не интересно. Он жаждал иного. Попробовавши чужую кровь, он жил надеждой на новые кровопускания. А тут война с проклятым германцем. Его мобилизовали. Но на фронт Цвиллинг не спешил: а вдруг не он, а его убьют. И потому отсиживался в тыловом Челябинске, старался не высовываться и занимался тихим подстрекательством сослуживцев против Веры, Царя и Отечества.

Грянул февральский переворот. Царя свергли. Совет рабочих и солдатских депутатов издал пресловутый ПРИКАЗ №1. Он отменял послушание в армии. Тут-то Самуил и развернулся, благо бояться стало нечего. Надо признать, был он человек ушлый и языкастый. Речи его производили впечатление на солдат гарнизона, которым нравилось безначалие. Оно гарантировало не отправку в действующую армию, позволяло хамничать с господами офицерами и лузгать семечки, стоя в строю.

Ближе к лету этот заточенный, как топор, молодой еще человек оказался в революционном Петрограде. Не известно, участвовал ли он в первой попытке большевистского переворота в июне. Но испугался вместе с другими большевиками. К тому времени Самуил расстался с эсэровскими иллюзиями криминальной молодости, окончательно примкнув к большевикам. Деятельное участие принимал в VI съезде партии, проходившем в отсутствии Ульянова-Ленина, который прятался от ареста в шалаше на станции Разлив вместе с другом сердечным Зиновьевым.

Съезд взял курс на вооруженный захват власти, поскольку большевики понимали: парламентским путем не победить. Цвиллинг был и среди 649 делегатов Второго съезда Советов в Смольном и бурно аплодировал конспиративно бритому Ленину, который, картавя, фальцетом зачитал Декретъ о Мiре – первый декрет новой власти. Кто бы мог подумать, что это был на самом деле Декрет о войне до победного конца с собственным народом, которая не закончилась и по сей день.

Александр Блок писал в своей гениальной и потому провидческой поэме «Двенадцать»: «МЫ НА ГОРЕ ВСЕМ БУРЖУЯМ МИРОВОЙ ПОЖАР РАЗДУЕМ. МИРОВОЙ ПОЖАР В КРОВИ. ГОСПОДИ, БЛАГОСЛОВИ!».

Цвиллинга хорошо знали и Свердлов, и Троцкий. Поэтому и отправили на Южный Урал разжигать тамошний «пожар в крови». Одна из главных задач – уничтожение оренбургского казачества. Вожди понимали силу Александра Дутова как военачальника и политического деятеля общероссийского масштаба. Цвиллинг – человек с репутацией убийцы, которому ничего не стоило застрелить даже родного человека, — отлично подходил для роли смутьяна и карателя. Самуил же Моисеевич готов был огнем и мечом устанавливать новый порядок. И он развернулся.

Не из книг, но из семейной хроники знаю, с чего началась деятельность шаек с красными бантами на груди, когда Цвиллинг приступил в Оренбурге к возложенным на него обязанностям. Как писал все тот же Блок, «Запирайте этажи. Нынче будут грабежи». Михаила Кутина, брата моей бабушки, известного в Оренбурге детского доктора, ставили к стенке во дворе дома и трижды имитировали расстрел, добиваясь выдачи золота, бриллиантов и… спирта. Ушли, удовольствовавшись двумя обручальными кольцами, золотым крестиком жены и бутылкой спирта.

Но одно дело воевать с докторишкой. Другое — с казаками. Кстати, многие казаки воевать-то не хотели. Навоевались. Да и воевать было нечем. При возвращении с фронта казаков разоружали. Оставались в основном только дедовские шашки. Но задачи ладить миром перед Самуилом Цвиллингом не стояло. Яков Свердлов диктовал задачу по физическому уничтожению казаков. Слово «холокост» (всесожжение) тогда не звучало. И о геноциде русских речь не велась. Но существа дела это не меняло.

24 января 1918 года было написано и разослано написанное им циркулярное письмо ЦК: «Беспощадный террор, никаких компромиссов, поголовное истребление». И потому Самуил Цвиллинг начал собирать карательный отряд для похода в станицу Изобильную. Первый отряд карателей из 16 человек под командованием Персиянова казаками был уничтожен 10 марта. На митинге в железнодорожных мастерских Цвиллинг рвал связки, выкрикивая: «Только беспощадная месть успокоит нас, революционеров».

Выступили. По разным сведениям, в отряде было 300 человек. Поговаривают, что в Илецкой Защите присоединились еще человек сто. В том числе и выпущенные на волю громилы-каторжники из здешней тюрьмы. Шли весело. Лошади тянули пушки. Казаки-старики узнали о том, что от станицы хотят не оставить даже камня на камне. Помолились в храме Михаила Архангела. Казачьи офицеры во главе с А. Донецковым и Е. Ершовым решили применить старую казачью уловку «вентерь». Это рыболовная, плетеная из талов, снасть позволяла рыбе заплывать внутрь, а назад хода не было. Казаки так и сделали. Они затаились, когда каратели, втрое превышавшие их по численности, 2 апреля во главе с Цвиллингом втянулись в опустевшую якобы станицу.

Две трехдюймовые пушки, три пулемета и несколько сотен карателей вел 26-летний самоуверенный проходимец, полагавший, что он, как древний пророк Самуил, будет повелевать царствами. Увы, но одного желания повелевать мало. Опыт убийства беззащитного родственника трудно назвать боевым. Казачья атака из засады, отпор, который дали женщины и старики, выскочившие из домов с топорами и дрекольем на карателей, оказались сокрушительными. Пушки и пулеметы были захвачены казаками. Ни одного пленного не было взято. Погибли ВСЕ каратели, несколько сотен молодых жизней было оборвано в результате бездарного командования. Казаки потеряли 18 человек.

Обычно после таких поражений командира ведут в трибунал, а потом до ближайшей стенки. Цвиллинга эта доля миновала. Он был убит во время бегства и спущен под лед реки Илек. Туда же были спущены и другие тела убитых. Сил копать общую могилу в мерзлой земле у казаков просто не было.

Так закончил свой земной путь грабитель и убийца, один из тех, кто раздувал всесжигающий огонь Гражданской войны, погубитель сотен жизнейШэмуэль Берк Мовшев Цвиллинг, именем которого названа одна из центральных улиц Оренбурга.