Про котел и шофера

Герою Кавказской войны и генералу от инфантерии Оттону фон Рихтеру, состоявшему при Александре III, приписывают поучительный рассказ из области популярной физики. Генерал описал своему государю кипящий котел и людей, которые бродили вокруг, посматривали на него и в качестве ответных мер аккуратно заделывали любые отверстия. Давление росло, чего-то там бурлило и булькало — и неуклонно множилось количество заклепок. «Но однажды, государь, газы вырвут такой кусок, который заклепать будет нельзя», — наставительно заметил неглупый генерал. Александр III хмыкнул, но продолжал «ставить заклепки» на русский котел вместо перемен, способных снизить давление.

Поразительно, но и век спустя власть руководствуется любимым принципом Николая II: «Бог даст, все обойдется». Исторический опыт, конечно, используется в качестве лекарства — но не для исцеления больного организма, а в качестве средства для патриотического возбуждения. Однако пребывание общества в неизбывном возбуждении заканчивается плохо.

100 лет назад на страницах «Русских ведомостей» увидела свет популярная статья видного кадета и думца Василия Маклакова про «безумного шофера»:

Вы несетесь на автомобиле по крутой узкой дороге; один неверный шаг — и вы безвозвратно погибли. В автомобиле — близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя, и если продолжать ехать, как он, перед вами — неизбежная гибель.

К счастью, в автомобиле есть люди, которые умеют править машиной; им надо поскорее взяться за руль. Но задача пересесть на полном ходу нелегка и опасна; одна секунда без управления — и автомобиль будет в пропасти. Однако выбора нет — и вы идете на это. Но сам шофер не идет. Оттого ли, что он ослеп и не видит, что он слаб и не соображает, из профессионального самолюбия или упрямства, но он цепко ухватился за руль и никого не пускает. Что делать в такие минуты?

Заставить его насильно уступить свое место? Но это хорошо на мирной телеге или в обычное время на тихом ходу, на равнине; тогда это может оказаться спасением. Но можно ли делать это на бешеном спуске, по горной дороге? Как бы вы ни были и ловки, и сильны, в его руках фактически руль, он машиной сейчас управляет, и один неверный поворот или неловкое движение этой руки — и машина погибла. Вы знаете это, но и он тоже знает. И он смеется над вашей тревогой и вашим бессилием: “Не посмеете тронуть!” Он прав: вы не посмеете тронуть… Более того, вы постараетесь ему не мешать, будете даже помогать советом, указанием, действием. Вы будете правы — так и нужно сделать. Но что будете вы испытывать при мысли, что ваша сдержанность может все-таки не привести ни к чему, что даже и с вашей помощью шофер не управится, что будете вы переживать, если ваша мать при виде опасности будет просить вас о помощи и, не понимая вашего поведения, обвинять вас за бездействие и равнодушие?

Любые расширительные толкования, разумеется, исключаются.

Российская революция произошла не потому что зимой 1917 года на петроградских улицах лежали трупы умерших от голода, а ежедневный паек составлял 125 хлебных грамм вперемешку Бог знает с чем. Не вспыхнула крестьянская революция и зимой 1933 года, когда от голода вымирали края и области. Когда люди мрут как мухи, сходят с ума от голода и выживают любой ценой — им не до революций и протестных шествий.

Зимой же 1916/17-го годов в столице можно было купить земляничный торт, а в дни февральских беспорядков, забежав в лавочку — хлеба и чайной колбасы на шестьсот человек.

Без карточек и талонов. Революции, кроме накопившихся объективных проблем, происходят от массового раздражения — когда было неплохо, но затем в бытовом смысле стало ощутимо хуже. Поездили в Турцию и Египет — и довольно, пожалуйте в Крым, где хуже — все, начиная от цены на билет. Здесь на память приходит литературный герой, изображавший лошадь, проскакавший «сто миль», и верно рассуждавший о том, что песок служит плохой заменой овсу.

Вероятно, мы вступаем в год, когда нам все чаще будут предлагать песок вместо овса. Конечно, какое-то время протянется бедоносное правление — с падением самолетов в мирное время и казарменных крыш на спящих десантников. Можно будет закрывать отверстия на российском котле при помощи резервных «заклепок». Гасить брожение деньгами. Но: деньги закончатся, а бурлить-то не перестанет. И рейтинги не спасут. Уж у императора Николая II летом 14-го такой рейтинг был, что куда там.

На этом фоне оппозиция заговорила о мирной революции...

Упаси Бог нас от любых революций по двум причинам.

Первое. Мирных революций в России не бывает. Февраль 17-го перерос в Октябрь, а Август 91-го в Октябрь 93-го (в последнем случае всем несказанно повезло).

Второе. Как справедливо отмечал Александр Солженицын, «последствия наших самых несомненных действий вдруг проявляются противоположны нашим ожиданиям». И в революционном финале, столетие спустя, вылезут на российский свет не «яблочные» маклаковы, а абсолютно-большевистские бесы — ульяновско-сталинские не по форме, а по сути — потерявшие давно совесть любители пострелять, нахлебавшиеся крови на развязанной пограничной войне, одержимые — и своими псевдоимперскими химерами, и потаенной тягой к красно-коричневому рабству. Во всеобщей озлобленности и моральной развинченности им будет где развернуться и на каких людских страстях сыграть. Они загонят страну в новую осажденную крепость, укажут удобных врагов ответственных за глухой мрак нашей жизни и превратят советское военно-полевое православие в версии отца Чаплина в новую тоталитарную идеологию. Об этом пророчествовал профессор Федор Степун:

В России завтрашнего дня найдется немало элементов, как бы специально приспособленных для превращения кончающегося страшной катастрофой красного фашизма, в новый, националистический милитантный фашизм, евразийский по выражению своего лица и православный в духе бытового исповедничества; однопартийный, с обязательною для всех граждан историософией, с азиатским презрением к личности и с лютым отрицанием всякой свободы во имя титанического миссионизма одной шестой мира, только что возродившей на своей территории священное имя России. К услугам такого фашизма окажутся…неисчислимые экономические богатства России, одна из самых мощных армий мира, громадный организационный опыт ГПУ, очень большие психологические ресурсы оскорбленного национального самолюбия, привычка всего населения естественно делиться на представителей правящего отбора и на покорные стада рабов, с одной только жаждою в душе, чтобы их оставили в покое и устроили им приличную внешнюю жизнь.

Вновь прав Солженицын: «Революция — это хаос с невидимым стержнем. Она может победить и никем не управляемая». Успех революции зависит от слабости сопротивления, а слабость сопротивления — от психологической компрометации и морального разложения власти. А там, как говорится, кто ее оседлает. В итоге — упаси нас Бог от революций, тем более что российская контрреволюция сегодня еще более ничтожна в поступках и творческих силах, чем в 17-м году.

Но есть, вероятно, какой-то российский рок, что гнет и гонит нас по одной круговой линии. А потому давнишние истории про котел и шофера, увы, современны.