Чего стоит вера

Горькая ирония грядущего закона в том, что защищать тюремными сроками он будет самую дешевую разновидность веры: ту, которая ищет такой защиты.

Я глубоко верующий человек.

Моя вера крепче самого крепкого сплава.

Ее невозможно оскорбить.

Ее не нужно беречь от сквозняков и насмешек, словно жеманную розу на планете Маленького Принца.

Моя вера бережет себя сама. Она бережет и меня - и будет беречь, будет подкармливать робкой надеждой все оставшееся мне время. Она не дает оступиться, пока я ковыляю долиною смертной тени, вместе с миллиардами других обреченных, в зловонной дымке невежества, страха и ярости.

Моего невежества, страха и ярости.

Нашего невежества, страха и ярости.

Моя вера крепка, потому что не боится реальности. В ее сердцевине нет эксклюзивного откровения, дошедшего до нас через тысячи лет, сотни уст и десятки полуграмотных переписчиков. Она не шита белыми нитками абсолютных истин, придуманных людьми, которые знали о мире меньше, чем сегодняшние первоклашки. Как и эти знания о мире, мою веру собирали по крупицам, поколение за поколением, в пику предрассудкам и терапевтическим сказкам, которые представляют непонятную, равнодушную вселенную большим детсадом с незримыми воспитателями.

Мою веру нельзя оскорбить, потому что в ней не фигурируют незримые воспитатели. Она не сидит в заложниках у ревнивых богов, сулящих вечное утешение в обмен на слепую преданность. Мне не нужно бросаться на защиту чести и достоинства высшего разума. Между мной и моими ценностями не водятся посредники в виде непогрешимых книг, изящно раскрашенных досок, величественных статуй и прекрасных, дорогостоящих зданий. Мои святыни - набор принципов у меня в голове. Надругаться над ними могу только я и только одним способом: не следуя им.

Моя вера бережет меня, потому что учит замечать в других самого себя: крошечное, пугливое, самонадеянное существо, попавшееся в случайный клочок пространства-времени, чтобы двадцать пять тысяч дней ломать трагикомедию с чернушной концовкой. Разумеется, я тот еще ученик. Первобытнообщинный мозг, в котором теплится мое сознание, уперто сортирует людей по первым попавшимся признакам, вечно находит «чужих» и смотрит на них сверху вниз. И все же, когда я впадаю в грешок непогрешимости, когда мои глаза наливаются правотой, моя вера все чаще одергивает меня.

«Ты забываешь, кто ты такой, - смеется она. - Ты забываешь, что я не твоя заслуга. Тебе просто повезло родиться в семье, где тебя пичкали книжками вместо терапевтических сказок. Ты кое-как вскарабкался на плечи поколений, собиравших меня по крупицам, и вообразил о себе черт знает что».

В общем, моя вера умнее и лучше меня. Как и положено вере, которая хоть чего-то стоит.

- И во что ж это ты такое веришь? - спросит читатель, уставший от затяжного пафоса вступления. - И где тут злободневность? Куда вообще редакция смотрит?

Как я рад, что вы спросили.

Я верю, во-первых, что нет ничего злободневней серьезного разговора о главных ценностях.

Еще я верю, что верить надо очень осторожно.

Даже банальнейшие очевидности на поверку могут оказаться заблуждениями. Земля, как однажды выяснилось, не лепешка, солнце не «встает», простужаются не от холода, а «девственная плева» имеет мало общего что с девственностью, что с ее отсутствием. И если такие проколы возможны в знакомом до боли мирке нашей повседневности, то за его пределами процент вздора возрастает лавинообразно.

«Правило номер один: не одурачь самого себя», наставлял когда-то Ричард Фейнман студентов Калифорнийского технологического института. И добавлял: «Себя одурачить проще всего». Это, быть может, лучший совет в истории советов. Жаль, что следовать ему с утра до вечера не проще, чем протащить сквозь угольное ушко то ли верёвку, то ли верблюда (в зависимости от древнегреческого манускрипта в вашем распоряжении).

Мы любим воображать, что уверовали в ту или иную идею после долгих раздумий, под весом неумолимых фактов. Но это самообман. В большинстве случаев наши убеждения складываются из «характера и типа личности, семейных обстоятельств и культурных установок». Их лепят учителя, сверстники и поп-идолы. Их фиксируют на всю оставшуюся жизнь случайные обиды и нечаянные радости. Факты и раздумья приходят позже - когда мы начинаем пропускать мир сквозь сито уже имеющейся веры, отбирая то, что подыгрывает ей, и закрывая глаза на всё остальное. Мы твердим себе, что цена наших убеждений измеряется в крупицах реальности, но и это самообман. Для своей веры у нас совсем другой ценник: чем лучше она отвечает нашим чаяниям, чем легче уживается с нашими привычками, чем удобней упрощает мир, тем дольше мы цепляемся за нее.

К счастью, иногда мир берет свое. У нас не хватает сил фильтровать его сложность. Нас вышибает из зоны комфорта. Тогда, если наша вера хоть чего-то стоит, она развивается. Но если она не желает иметь дело с реальностью, она становится обидчивой и злой. Она требует затыкать рты. Она режет инакомыслящих, громит посольства, «влепляет двушечку» и принимает законы об избирательной защите чувств и убеждений.

Я верю, что такая вера - в чем бы она ни заключалась - не стоит и рваного белорусского зайчика. Горькая ирония закона о религиозных чувствах, который в едином порыве рождает Госдума, заключается в том, что защищать тюремными сроками и садистскими штрафами он будет самую дешёвую, самую жалкую разновидность веры: ту, которая ищет такой защиты. Впрочем, что там ирония. Статистика, как водится, еще горше: 82% моих сограждан одобряют создание тепличных условий для самой дешевой веры.

Злободневно?

- Злободневно-то злободневно. Только это все нападки на веру, а не вера, - довольно фыркнет читатель. - Нет у вас, у скептиков-гуманистов, никакой позитивной программы. Нечего было пафосное вступление разводить.
Не торопитесь, дорогой читатель. Главное впереди.

Я верю, что у нас есть шанс. Не знаю насчет Российской Федерации и прочих цветных пятен на политической карте планеты - они все так быстро меняются, что не уследишь. Но у человечества есть шанс.

Я верю: если верить осторожно, есть шанс свести к минимуму невежество, страх и ярость. Быть человеком больно по определению, и нам никогда не изжить эту боль до конца, но чем больше мы знаем о мире и о самих себе, тем меньше поводов бояться вселенной и ненавидеть друг друга. Я верю, что знание, по крупицам собранное нашей цивилизацией, - это не просто сила. Это еще немного здоровья, достатка и терпимости. Еще несколько тысяч полноценных дней до неизбежного финала. Чуть больше времени для любви и друзей, для искусства и взаимопомощи, для поиска новых крупиц реальности в мутной воде дешевых верований.

Позитивней, как видите, некуда. По крайней мере, не в этом мире. А за пафос прошу прощения. Трудно без него говорить о главном. Высмеивайте вы, если хотите.

Моя вера не боится насмешек.