Чаепитие с Лимоновым: «как у Путина». Часть 3

Первая и вторая части

Как писателю кинуться в читательский глаз, если он не в ТВ и не в центре скандала, и если он - не юная красавица, морально неустойчивая?

Забавно, что иные писатели - которые не пошли к Путину - на приглашение Лимонова откликнулись. Таких писателей, правда, немного, они в наличии в количестве одного человека: это, конечно, Прилепин. Нашлись и такие, которые не пошли ни туда, ни сюда: это поэт и репортер Дмитрий Быков. Он показал удивительное равноудаление и от Кремля и от бункера. Список курьезов будет неполным без упоминания моего случая: меня не звал на чай не один из будущих кандидатов в президенты, ни чекист, ни диссидент, и я пошел только туда, куда смог протыриться. Не то, чтоб хотелось подышать одним воздухом с великими, просто репортерский зуд дает о себе знать. Но если б позвали, то чего уж там - тем более приперся б. Но только на трезвую голову: выпив стакан, я часто не могу удержаться от шуток, которые кажутся добрыми и смешными - мне, по крайней мере.

...Встрепенувшись так, я спохватился и вот, даю тут вместо шуточек - куски из сказанного на встрече. В частности, Лимоновым:

- Всем наплевать [на проблемы писателей]. Писателей мало, меньше, чем шахтеров. И на забастовку они, наверно, не потянут.

По мне, так писатели могут бастовать сколько угодно - но кто это заметит? И без того страшно заходить в книжные магазины: там книги, кажется, так уже расплодились, хуже тараканов, что скоро посыплются на головы «ботаникам»... А люди все пишут и пишут, будь они неладны. Давно уж мы с поэтом Орловым придумали концепцию для его коллег: написал один хороший стих - и убить автора тут же. Какая забастовка при таком раскладе!

- Можно забастовать, - сказал кто-то в зале, несмотря на мои смятенные мысли. Но голос этот звучал довольно-таки неуверенно.

А потом Сенчин строгим голосом спросил:

- Способна литература раскачать общество?

- Сам я - яркий пример того, что способна! - угадайте, кто это сказал. - Мое имя вызывает высочайшую ярость.

- Но на общество эта литература мало воздействует. Вон сколько оппозиционеров, от Быкова до Сорокина, у них огромные тиражи, люди это читают - ну и что? Серьезную литературу превратили в развлечение. Не знаю, как во Франции, а у нас так литература перестала воздействовать на дела людей (или тела, сказано было неразборчиво, и я не расслышал. Я даже не помню, кто это сказал. - И.С.) На это последовал неплохой ответ:

- Я не считал никогда, что население поголовно должно быть умным и политически ангажированным. Никогда [на улицы] не выйдут миллионы людей! Некоторые ждут, когда выйдут миллионы, - но это - пагубное, глупое и дикое заблуждение. Арифметическое большинство всегда ошибается, сплошь и рядом. Это проверено. Так что нам не надо дичайших тиражей. Нам не нужен весь народ, нам нужно несколько десятков тысяч умных людей (я уверен, что повлиял на десятки тысяч), и они у нас есть: общество уже отвернулось от власти. То, что мы говорили, люди усвоили. Нет физической победы, но моральная победа уже есть.

Лимонов увлекся и немного изменил концепцию, решив уж умным меньшинством себя не ограничивать:

- Я вот с карандашом в руке сидел и прикидывал: кто сегодня в нашей стране находится в оппозиции? Это - основные силы общества! В оппозицию можно включить и простой народ. И богатых - несмотря на то, что они встают, когда входит Путин: они должны ненавидеть эту власть, которая держит их в напряжении. И бедных - монетизацией льгот им залезли в карман... Стало постыдно быть до такой степени у власти. Человек выдает себя, как лох, если он за власть - он опасный тупой дурак!

- А вот когда бьют, то с каждым разом все меньше людей приходит на акции, - мрачно заметил кто-то из публики. Скорей всего, это был писатель: вон какой у него цепкий взгляд, как он сразу ухватывает самое главное!

- В один прекрасный день у нас получится! Если бы власть так не думала, она спокойно сидела бы дома и даже милиция бы нас не тревожила. Она боится!

Тут и я влез с вопросом:

- Эдуард, это все временные трудности, - а вы лучше расскажите, как вы будете из Кремля руководить страной и кого возьмете на работу.

- Людей разумных и сильных вокруг немало. Вы можете сказать, что ухожу от ответа, но я не ухожу. Просто прежде чем делить шкуру неубитого медведя, надо его убить.

- Но надо понять, нужна ли нам его шкура?

- Оттепель в России будет, но, вероятней всего, без Медведева. Мы хотим оттепели и даже потопа хотим. Нам нужна другая Россия, а не та, что мы имеем...

После спросили про церковь.

- Если бы я был моложе, то я бы организовал в ней раскол!

И далее:

- С каким бы режимом вы сравнили наш теперешний режим?

- Сравнить не с чем. Наша власть основана на насилии и на лжи. Эмоциям я предавался в 93-м и чуть позже, а потом эмоции ушли. Когда чекисты [в Гражданскую] шли расстреливать, у них была мощная моральная база: диктатура большинства. А то, что мы сейчас имеем, - это во имя чего и кого? За Родину, за Абрамовича? Чепуха. И они сами это понимают.

- Вот вы говорите, что морально они - банкроты. А физически они не банкроты. Они будут топить вас в крови. Пока не утонете. И вы это знаете.

- Ну и что? - ответил Лимонов. - Когда мы добьемся концентрации большинства на нашей стороне - то, безусловно, спорадическое насилие будет. Но оно не будет долговременным - никакой гражданской войны не будет! Нас где-то постреляют, в одном городе, в другом - а потом это прекратится. Потому что они убедятся в своей полной непродуктивности. Менты простые либо [перейдут к нам, либо] закроются в своих УВД...

- И за это время убьют Лимонова, - сурово спрогнозировал Прилепин. Писатель, он ведь пророк, а иначе на кой он?

- Ну и что? - не растерялся поставленный под удар классик. - Будете ко мне еще лучше относиться.

Тут я ожидал аплодисментов, но их, однако, не последовало. Наверно, фанаты Лимонова уже привыкли к тому, что он готов умереть за Родину. Что он не ездит с мигалкой и охраной. Конечно, трудно советовать нашим лидерам быть застреленными, как Улоф Пальме, я даже не вправе ставить им в пример Берлускони, которому дали по зубам неким импровизированным постмодернистским артмодерновым кастетом, - но все же такое простодушие больших начальников, не буду от вас скрывать, мне симпатично. И, столкнись я с ним, а оно со мной, со многим бы меня примирило... Да наверно, и многих?

- Ну, политиков у нас много - а кто будет писать книги? - это я продолжил наш с Лимоновым давний спор. Я всегда настаивал на том, что он должен бросить политику и чисто писать; он же вслед за Валентином Распутиным утверждал, что дело писателя - не романы сочинять, но спасать Отечество.

Я же в политике усматривал только пиар Лимонова как автора, что его возмущало, конечно же.

- Без православия вообще делать нечего, - довольно угрюмо довел до нас свое мнение Михаил Тарковский.

- Ну, тут против православия никто не возражал, - утешил его Прилепин. А Есин - наверно продолжая лимоновскую тему неизбежности революции (не к ночи будь сказано), вспомнил 93-й год и выразил надежду, что новый «всплеск осадит всю пену нашей жизни».

- В это я верю, - сказал он, а дальше высказал мысль, весьма для этого собрания некорректную, а простую и честную:

- За 20 лет в литературе не был яркого явления, о котором говорили бы мы все.

- А мы тут? - резонно спросил кто-то.

- Ну, регионально - да, а произведений-властителей дум - нету, - бесстрашно уточнил Есин. - Так что дискуссия о царе и поэте бессмысленна...

Он как бы подвел итог дискуссии. И совершенно - вроде как - опроверг Лимонова. Как незадолго до этого Прилепин опроверг Путина. Лимонов не стал выяснять отношений, ну не для этого ж он, кандидат в цари, позвал писателей: где он и где они?! И откликнулся, натурально, на тему революции:

- 93-й год - это поучительно. Вдруг в течение дня все перевернулось. В начале дня (4 октября) мы с друзьями выходили из метро «Октябрьская», оглядываясь - где тут милиция? А потом вышли на улицу - и увидели огромное количество людей! Весь Крымский мост был залит людьми. Начались события - и, по моим подсчетам, за 4 часа изменили все. По истечении этих 4 часов мы ехали в автобусах от Белого Дома к Останкино - и милиционеры, прижимаясь к своим машинам, робко показывали двумя пальцами victory. Все уже было иное просто! Революция - это одновременно и чудо. Потому что военной победы дикой не было, ничего такого не было. Мы просто... прошли там, расшвыряв милицию (мы - это вся масса человеческая) и прошли к Белому Дому, и всё! Всё изменилось! Всем всё стало понятно, и милиционеры, которые служат власти, - и они поняли в том числе, что власть теперь иная.

Кто-то вставил свою реплику:

- Смоленская площадь с катающимися горящими покрышками, и ментовские каски, одну из которых я с огромным удовольствием поддал ногой, - это была атмосфера карнавала, праздника.

Лимонов продолжил с удовольствием, это, наверно одна из его любимых тем:

- Все Садовое, начиная с Крымского, было усеяно касками, фуражками, шапками, потому что как раз был переход с одной формы на другую: там валялись тысячи головных уборов. Драпали менты только так!

Все это понимали как прогноз: вот и теперь опять будет революция, и на это раз Лимонов, типа, не оплошает. Он дал последний лозунг:

- Мне надо помочь, поверить в то, что я делаю, - и у нас будет иная страна! Все знают, что так, как мы живем, - нельзя жить, невозможно, не нужно, вредно, в конце концов! - и закрыл дебаты:

- Все, я вас благодарю.

Раздались, как ни странно, аплодисменты - каких, насколько мне известно, на встрече писателей с другим кандидатом в президенты, Путиным, не было.

- Ну, я думаю, у нас живее, чем у Путина, получилось! - удовлетворенно сказал он.

Я, однако, возразил ему:

- Но вас никто не гладил по коленке из девушек!

- А просто не было лабрадора.

Однако шутки в сторону.

В ночь после этой встречи умер Егор Гайдар.

Рунет наполнился постами на тему.

Один я вам тут с чувством процитирую:

«А теперь просто почитайте, что писал Егор Тимурович Гайдар, внук двух детских писателей, о том, что приключается с государствами, где власть слишком настойчиво игнорирует человеческую природу и объективные законы экономики: «26-го февраля 1917 года практически никто в Петербурге не предполагал, что царский режим может рухнуть. Измениться - может, стать более либеральным - да, но чтобы рухнуть... В 1789 году, накануне взятия Бастилии, никто в Париже тоже не предполагал, что режим может рухнуть. Это было полной неожиданностью и для элиты, и для участников событий. Я думаю, что кто-то из вас хорошо помнит реалии утра 19 августа 1991-го года. Ваш покорный слуга совершенно не предполагал, что режим рухнет в течение следующих трех дней. Ничего в российской истории не давало оснований для подобного рода гипотез... Это действительно так происходит: в какой-то момент у авторитарного, не очень популярного режима вдруг не оказывается ни одного надежного полка. После этого он рушится, причем рушится стремительно...»

Как странно сходятся крайности.

Тут можно было б еще сопоставлять высказывания Проханова и Чубайса, которые чуть не рифму говорили про (либеральную) империю и вместе радовались завершению строительства Бурейской ГЭС - но уж и так многое ясно... Информации к размышлению не сказать, чтоб не хватало.

На выходе с мероприятия я осознал, что нахожусь все ж в книжном магазине как-никак, а не, как обычно, в кабаке - и засуетился. Я вспомнил, что мне все недосуг купить две модные книжки, про которые столько разговору: новый Пелевин и несожженный сыном писателя Набоков. Я обе и ухватил, но Пелевина брать не стал, потому что он не влезал в карман тулупа: в самом деле, не тащить же мне этот кирпич по морозу голыми руками. (Пелевина я-таки закупил позже, и кинулся читать, и одолел 80 страниц, усилием воли - но в итоге, к своему удивлению, так заскучал, что закинул покупку под диван; это первый пелевинский труд, который я не смог дочесть до конца!

Видно, это знаменует некий новый этап в его творчестве. Виктор вырос и, кажется, поднялся до уровня взрослого классика Акунина, овладел его имперским большим стилем; вот кому бывший Чхартишвили передаст теперь эстафету.) Взял я одного только Набокова, «Лауру», и быстро ее прочел после дома. Я, кстати, был рад, что книжку напечатали, а не сожгли, как о том невнятно просил писатель. Но по прочтении ее обнаружил, что поздний Лимонов пишет куда лучше позднего Набокова! Как это ни странно, как ни удивительно. Конечно, я снова подумал о том, что хорошо бы Эдуарду Вениаминычу бросить политику и посвятить себя целиком изящной словесности, сделать над собой такое усилие.

Но сегодня ж не начало XIX века, когда всех писателей можно было собрать в Каминном зале ЦДЛ и они б друг друга даже не передушили, и всякая новая книжка не то что даже горячо обсуждалась, а и просто читалась. Теперь, когда за-ради книг вырублены леса половины планеты, а читатели размножились, как тараканы, писатель - песчинка в книжных барханах. И как ему кинуться в читательский глаз, если он не в ТВ и не в центре скандала и если он - не юная красавица, морально неустойчивая? В этом контексте просто язык не поворачивается давать Лимонову свои простодушные советы - типа удалиться в провинцию и выращивать там капусту. Капуста, она может служить инструментом пиара, только если ее приложить к экс-императору...

О tempora... как там дальше? Забыл совершенно. Что вы хотите - мертвый язык. А сегодня, на фоне теперешней культур-мультур, так и мертвее всех мертвых.