Зигзаги военной реформы

Идет она на благо страны или становится вещью в себе?

От Вооруженных сил в конечном счете ждут упреждения вероятного противника во времени и пространстве, а не экономии. Нужно ли доказывать, что армия изначально убыточна? Отсюда главные вопросы: каковы критерии военной достаточности нашего государства? Как их учесть в практике военного строительства? Без ответа на эти вопросы бессмысленно оценивать результаты любых мер.

Спору нет в главном: в наследство нынешней России досталась, по существу, советская армия, не соответствующая новому времени и задачам. Сохранять в этих условиях ее прежнюю структуру (а значит, и численность) не только затратно, но и бессмысленно. Например, Черноморский флот сократился в шесть раз, а аппарат его управления вырос почти в полтора раза. Верно и то, что структурное реформирование не может быть растянуто на десятилетия: пропасть в два прыжка не преодолеешь. Резать действительно приходится по живому.

Но, прежде чем резать, принято отмерять. В очередной раз зададим вопрос: на какое научное предвидение опирается практика реформирования? Как объяснить, что оно началось до утверждения военной доктрины страны? Или сначала сократим армию, а потом решим, для чего она пригодится? Иными словами, из чего следует, что в результате сокращений возрастет качество и расширится функциональный диапазон обновленных Вооруженных сил? Уже одно это ставит под сомнение конечный результат, за который легко выдать лишь экономию бюджета. Но реформа за счет нештатных мероприятий требует больших средств, чем отказ от нее. Да и нескончаемое реформаторство, испытываемое армией на протяжении 20 лет, сродни затянувшемуся ремонту.

Во-первых, экономическая детерминированность военных преобразований влечет за собой коммерциализацию сознания служивых. Речь идет прежде всего о пресловутом приказе № 400. В соответствии с ним армию, по сути, разделяют на высокооплачиваемое меньшинство и завидующее ему большинство. Тем более что критерии для выплаты трехкратного по размеру жалованья трудно считать справедливыми: в «вознагражденной» части служат не только достойные, и наоборот. Приспосабливаясь к этим условиям, командиры вынуждены прибегать к двойной бухгалтерии, то есть перераспределять вознаграждение. Без скандалов, как известно, не обходится.

Хуже другое: «экономизация» военной сферы с поправкой на отечественные традиции законопослушания провоцирует криминальные соблазны, размывая саму идею беспорочного служения – да еще в условиях дикого рынка! А ведь равномерное и при этом прозрачное увеличение жалованья всем, а не избранным, куда нагляднее бы обновило облик Вооруженных сил, нежели полевое обмундирование с заимствованным с американского дождевика «погоном» на животе.

Особенно когда офицер на пике своей карьеры порой переводится на сержантскую должность. Пусть и с материальной компенсацией за несбывшуюся надежду на служебный рост.

Да и не абсурд ли это – выпускник академии, довольствующийся сержантскими лычками! То же и с обеспечением его жильем. Долгожданные обещания только тогда внушают доверие, когда их выполнение зримо подтверждается большинством, а не слащавыми телесюжетами с раздачей ключей отдельным счастливцам.

Во-вторых, военное образование не только в российской традиции опирается на неразрывность, корпоративность и преемственность профессиональной среды. Приостановка учебного процесса даже на год деквалифицирует наставников и лишает обучаемых примера предшественников. Тем самым разрушается среда, в которой из юноши вырастает офицер. Что уж тут говорить об упразднении целых научно-педагогических школ, на протяжении веков формировавших национальный военный менталитет? Притом что мировая практика указывает на сужение военной специализации.

Кроме того, военный вуз (особенно в Зауралье) – это важный, иногда безальтернативный центр формирования местных элит и инфраструктуры. Чем на хиреющих «задворках империи» мы компенсируем закрытие пусть даже не самого престижного училища? Понятно, что потребность в офицерских кадрах пропорциональна численности Вооруженных сил, но не слишком ли «арифметическое» решение принято реформаторами?

В-третьих, не критиканы-дилетанты, а люди, посвятившие себя военной службе, недоумевают по поводу странностей, выдаваемых за расширенный взгляд на реформу. Так, оставаясь патриотом Петербурга и разделяя идею децентрализации столичных властей (это тоже мировая тенденция), считаю в то же время несвоевременным перевод главного штаба ВМФ в северную столицу. Может, сначала накопим денег и выведем наш флот в Мировой океан? Подчеркну – наш флот, а не импортный «Мистраль», который помимо прочего дискредитирует отечественное судостроение. А ведь оно – один из источников финансовых поступлений на ту же реформу.

В ряду тем, не находящих внятного отклика, – перспективы контрактизации и формы материально-карьерного стимулирования по категориям, демилитаризация («распогонивание») традиционно военных специалистов и военно-гражданский диалог, военно-техническая политика и наука... Скажем больше: полемическое заострение названных и еще десятков сюжетов и тем, не выходящих из публичного поля, не всегда адекватно воспринимается авторами реформы. Вспомним хотя бы отмену намеченной на прошлую осень «безобидной» всеармейской конференции.

Но в этом случае военная реформа становится пресловутой вещью в себе. При неснятых сомнениях по поводу ее соответствия цели.