Интернет вредит свободе

Президент в России первый, впервые является «юзером». Он непрерывно говорит об Интернете, я думаю даже больше, чем он реально им пользуется. Он чувствует не только потенциал этой новой игрушки, сравнительно новой для человечества игрушки, но он чувствует особую роль Интернета в России.

Дело в том, что в России Интернет не такой как везде. Россия, в некотором смысле, родина Интернета. Идея информационной среды, открытой информационной среды, она уже именно в такой формулировке существовала в конце 80-х годов. В Советском Союзе существовали проект, информационная среда, и этому проекту помогали и внутри, и вне страны. И уже тогда существовала концепция, такого, открытой среды – среды особого типа свободы, для которой вообще не так уж нужна дополнительная политическая свобода. То есть она тоже хороша, но это другого типа свобода. Это свобода ближе к русскому понятию воли.

Интернет, обратите внимание, сложился культурно. Даже как правовая среда он сильно отличается от западной, и особенно от американской. В американском Интернете нельзя будет делать массы вещей, которые мы легко и свободно делаем в русском, считаем это нормой. Там, ровно также как американских улицах, американском магазине или офисе – вы должны следить за словами. Вы должны следить за тем, что вы используете: чью интеллектуальную собственность вы используете; что вы говорите о той или иной корпорации, даже маленькой, о том или ином человеке.

Всё это может стать предметом, естественно, нормального демократического, юридического преследования – и становится. Вы не найдёте ничего подобного в русском Интернете. Каждый отдельный случай уголовного преследования за высказывание в русском Интернете – это грандиозный скандал, мы его долго обсуждаем. Вот почему это получилось? А это действительно сложилось, это сложилось ещё с первого Путинского года и Путинской администрации, Путинской команды и команды администрации президента, как некая норма. Вот я уверен, что если был Примаков – этой нормы не было бы, и скорее всего наш Интернет был бы каким-то закрытым сектором мирового Интернета. Ну, примерно развивался бы по модели китайского.

Россия реализовала в Интернете какую-то свою мечту, от которой она легко, между прочем, не откажется. И я думаю, что когда начнётся, а неизбежно начнётся введение российского сегмента сети в берега права, в полном смысле слова – возникнет масса проблем. И я думаю, что сопротивление здесь будет очень сильным. Интернет не захочет входить в правовые берега, потому что это зона вот какой-то широты душевной. Эта широта, правда, проявляется в формах, которые делают для многих, вот для меня например, почти невозможным там чтением живого журнала. Наверное, это интересно провести некоторое время на партсобрании 37-го года без риска, что тебя выведут, значит, оттуда на Калыму.

Но зачем? Почему я должен испытывать все формы, все виды значит какого-то бессмысленного оскорбления, унижения личности, которые приняты как норма общения? А потом я думаю наверное это ведь полезно для русского языка – пожалуй да. Для русского языка это полезно. Он разминается, он испытывает перегрузки, для языка перегрузки вообще полезны. С ним происходит что-то, что вот проделал в своё время проделал язык Платонова. А что проделал язык Платонова? – выплеск хамской стихии, скажем прямо. Пусть русский язык попробует себя таким странным образом, но честно говоря, без меня. Конечно же при этом возникает и особые племена, да, как в советское время возникли какие-то такие типажи, особы: женщины уполномоченной, управдома, и тому подобные, значит, колоритные фигуры. Да, ну вот в Интернете русском тоже есть управдомы, вот которых нет, слава Богу, в реальной жизни в таком виде. Первично не это, первично собственно проявление вот этого народного либидо. Народного, если хотите, скажите образованского – это будет одно и тоже, потому что мы все образованцы.

Это наполовину либидо, наполовину какие-то безнаказанные детские мечты.

Ну, иногда – это чистая порнография, а тут вот есть такая форма, есть такая материя, в которой они могут проявляться. Очень не приятно, но надо ли этому мешать. Я думаю, что этому опасно мешать, может быть нужно, но опасно мешать. И начиная этому мешать надо очень хорошо обдумать культурные основания русской речи и русской чувствительности, если даже хотите. Потому что здесь очень много всего намешано. Вот я думаю, что если б не было Интернета, то страна наша была бы другой.

Интернет позволил расхлестаться гражданину, а гражданин – это вообще не вечно расхлестанное существо. Это ответственное существо. Это человек, ответственный за свою свободу, знающий границы, чтущий эти границы. Я думаю, что без Интернета мы были бы более, может быть, скучноватым обществом, но и более гражданским, более свободным между прочим, я думаю, в европейском смысле этого слова. А так, ты вполне можешь, получив в морду от мента, пойти домой и написать: «я хочу сжечь ментов». Это мнимая реакция, она прекрасно уживается с садистским комплексом внутри, особенно низового, аппарата исполнительной власти, а нам надо решать эту политическую проблему.

Снижать уровень садизма и в аппарате власти и в общественных кругах. Но мы этим не занимаемся, Интернет этим не занимается. Интернет скорее вытесняет садизм садизмом. Ты порождаешь виртуального садиста, который оттаптывается на всём, вот такого вот тролля. Тролль – это не гражданин, тролль – это маленькое чудовище. И вот оказывается, что нам проще быть троллями, либеральными троллями, антилиберальными троллями, красными троллями, чем быть просто умеренными гражданами. В этом смысле, то что замедляет, я думаю, европеизацию России – то же самое одновременно делает русский Интернет чрезвычайно интересным культурным пространством.

Если гражданское общество рассматривать как тару, в которую можно свалить и то и это, то конечно, то там поместится и Интернет и театр, и профзащитные организации, и масса ещё хороших вещей. Но гражданское общество – это вообще-то концепт, без которого можно обойтись, рассуждая об обществе. То есть можно построить вполне либеральную, я бы сказал очень даже либеральную теорию общества, не используя концепты гражданского общества. Концепт гражданского общества не появился бы в своём нынешнем значении, если б не необходимость борьбы с Марксистским концептом. Я не спорю вообще с теорией гражданского общества, но интересно другое – куда мы идём?

Я думаю, что развитие Интернета обещает нам скорее много интересного, чем много свободы. Я легко могу представить целый ряд моделей не только тоталитарных, а ультрототалитарных, использующих Интернет, как значимый важный институт. И не по-китайски – запрещая ходить туда, туда, туда – а наоборот, приглашая, более того, даже требуя. Что было важной частью Сталинизма? В Сталинском обществе нельзя было отсидеться в стороне и промолчать. Сталинизм – это было вымогательство твоей позиции. Ты непрерывно должен был занимать позицию и разумеется – правильную позицию. Так вот, я легко могу себе представить тоталитарное общество, в котором хотя бы будут требовать вести живой журнал и строго спрашивать, если ты пропустил какой-то день: «Что ты делал в этот день? Почему ты не вёл журнал?». Ты должен будешь вести журнал, ты должен будешь отзываться на, значит, мнение «френдоф» и тебя будет затягивать в такое собрание 37-го года, правда уже не 37-го, а кокого-нибудь там 2017 года может быть. Это антиутопия, но она легкопредставима и труднопредставима спокойная европейского типа либеральное общество России с нынешним русским Интернетом.