Памяти Ленина

Две платформы - вот и весь перрон Сатанина. Двухэтажный вокзальчик с облупленными желтыми стенами, поганый со всех сторон и такой родной даже для чужих глаз - и как будто кто-то вытолкнул из дверей зала ожидания бронзового безбилетного Ильича. Он, изваянный в натуральный рост местным скульптором, стоял в клумбе, вперив в невидимую точку растерянные очи свои - как будто не мог найти общественное место для отправления малой или великой нужды своей; места этого, впрочем, и не было никогда ни на территории вокзала, ни в самом поселке.

Из-за натуральности вождь казался микроскопическим даже на фоне сатанинского вокзала: коллективное око привыкло зреть человека №1 в титаническом, близком к монструозному, исполнении. Так оно и было везде: 666-метровый Ильич-телебашня в столице; 273-метровый Ильич-маяк в бухте Брюлле; 140-метровый пост-Ильич на границе с Западом. Везде он был одинаков: грозен, мощен и настойчив в своем застывшем стремлении что-то где-то указать, кого-то куда-то повести...

Сатанинский Ильич был иной. Биография его сложилась далеко от политических бурь ХХ столетия.

Судьба пронесла старшего брата Сашу мимо случайных связей с закоренелыми бунтовщиками, но знакомство в Санк-Петербурге с балеринкой Mimich укоротило его жизнь не хуже терроризма. Александр тяжело переживал бесконечные измены этой фифы и, наконец, сошел с круга, запил горькую и тихо скончался в лечебнице, так и не изведав кошмаров царских застенков. Мамаша погоревала, но недолго: все свои надежды возложила на Володю и Митю. И если Митя выбрал уже пройденный путь старшего (легко и быстро спился в юные годы, а потом уже только добавлял), то Володя, к радости Марии Александровны, пошел другим путем и не написал, да и не напишет уже никогда ни «Апрельские тезисы», ни «Как реорганизовать Рабкрин», ни «Детскую левизну».

Не было никакой Швейцарии с троцкими и каутскими иудушками, не было заячьего геноцида в Шушенском, не было школы расчленителей на лесопилке в Лонжюмо, не было вагона с Пломбиром, не было шалаша в Разливе с душкой Зиновьевым и Дзержинским-сухарем, не было «Искры» с другом-гадом Мартовым-Цедербаумом, не он, сентиментальный, слушал «Апассионату» в исполнении исполнителя ЧК Кедрова, не он хрипло выводил «Вечерний звон» после стаканчика «Шабли» в августе 1914-го... Это не он, иссиня выбритый и лысый, с подвязанной для пущего страху щекой, что-то грозное кричал с броневика в 17-м, зажигая и смеша балтийскую матросню; это не в него стреляла зимой 18-го отмороженная Фанни; это не он в Горках, умиротворенно улыбаясь падающему на голову потолку, слушал Джека Лондона из уст несбывшейся Надежды. Без него обошлись и верные соратники и политические проститутки.

Сатанинский Вова был вечно живой, веселый, остроумный; будущий блестящий адвокат, закончивший Казанский университет на пятерочки, защищавший от большевистского «правосудия» адмирала Колчака и Леньку Пантелеева; друг Бердяева и Керенского, изгнанный на Запад, он, до самой тихой смерти своей в 1969 году, преподавал русский коммунизм в ставшем родным Канзасском университете. Об этом многое могла бы рассказать, например, пылкая Инесса Арманд, но не рассказала, потому что померла и даже в самом страшном сне не могло ей такое привидеться.

За что же тогда поставили памятник ему в маленьком холодном городке Сатанин? Этого не знал никто, как, впрочем, никто не знал - кого и что, в конце концов, символизирует этот лысый и ошарашенный чем-то бронзовый человечек: заложил большой палец левой руки за жилет, а левой - то ли машет кому-то, зазывая, то ли, наоборот, гонит кого-то к ебени матери из светлого будущего.