Справка «Новой
Во время Второй мировой войны в Терезине было организованно образцовое гетто, в котором находилось около 140 тысяч человек. Гетто играло роль показательного объекта для Красного Креста. В лагере были созданы творческие мастерские, театр, еженедельный журнал для детей. Многие жители гетто до конца войны не подозревали об уготовленной им участи. К концу войны в живых в Терезине осталось чуть более 17 тысяч человек.
Что делать, если третий день после возвращения из Терезина — концлагеря в Чехии — преследует один и тот же сюжет, вырванный из контекста архивной кинохроники? Маленькая девочка, снятая нацистами для демонстрации показательной картинки идеального еврейского гетто, предназначенной для бдительного ока Красного Креста образца 43-го года. Маленькая девочка со спущенным чулком, в цветастом платьице поет в хоре песенку среди трех десятков детей, повторивших ее судьбу, названную потом Холокостом. Поет старательно, смешно задирая верхнюю губу, открывая рот с недавно прорезавшимся большим зубом…
Крупный план ребенка, счастливо не ведающего о своей ближайшей и мучительной гибели в крематории концлагеря, снятый нацистским хроникером. Вы видели что-нибудь мучительнее?
В Международный день памяти жертв Холокоста, проходивший в Праге и приуроченный к 70-й годовщине освобождения лагерей смерти, журналисты, политики, деятели культуры приехали в Терезин — один из концлагерей Второй мировой войны.
Три промозглых холодных часа, проведенные на церемонии в открытом поле мемориала концлагеря, задали для меня единственно возможный камертон скорби, которая не подвластна сценариям патриотического разлива массового употребления.
Началось без речей. Просто всех собравшихся гостей — человек двести — попросили пройти к месту церемонии. И все пошли — по длинной тополиной аллее, где из динамиков, стоявших под деревьями, тихим шелестом неслась еврейская мелодия.
Аккордеон и флейта.
В начале аллеи стояла девушка и раздавала проходящим мужчинам кипы — еврейский головной убор. На белой кипе по кругу было написано — гетто Терезин. Кипы надевали и солидные, дорого одетые мужчины, и хипстерского вида репортеры.
А вдоль аллеи на протянутых проволоках трепетали откопированные страницы журнала Vedem («Начало»), который несколько лет издавали в лагере дети. Карикатуры, рисунки, стишки — этот потрясающий архив сохранил Зденек Тауссиг, выживший в лагере мальчик — автор журнала.
Уже у ступенек сцены я оглянулась назад — белые кипы на мужских головах. Их было множество, и тихая многолюдная очередь, меченая белым, внезапно показалась картинкой из прошлого, когда евреи шли в свой последний путь.
А потом на сцену вышел 92-летний Феликс Кольмер — бывший узник Терезина и Освенцима. Для него вынесли на сцену кресло, но он не сел и тихим голосом стал читать речь, временами теряя голос.
Он говорил об опасности нацизма и о памяти. И странным образом его слова, которые могли бы показаться банальными и протокольными, такими не были. Не потому, что произносил их человек, который лично стоял перед доктором Менгеле несколько раз и хорошо помнит легкое движение его расслабленной кисти, которой он направлял людей на смерть, сортируя очередь из стоявших к нему узников. А еще он помнит огромные процессии детей, женщин и стариков, идущих в сторону крематория. Феликса оставили в живых, потому что он был нужен как рабочая сила.
Вслед за Кольмером на сцену вышел раввин. Мужской хор запел a cappella, и раввин стал читать кадиш — поминальную молитву.
Его неожиданно мощный голос уходил то в рыдания, то в тихое причитание. Он, сжав кулаки, грозил ими то ли небу, то ли судьбе. Он проклинал прошлое и молил об успокоении душ. Я не понимала ни слова и понимала все. Рядом послышался чей-то рыдающий распев. Это, раскачиваясь, повторял за раввином свою молитву солидный мужчина. Он плакал как мальчик.
Все стихло, и вдруг на поле за сценой, где закапывали прах сожженных в крематории, стали выходить дети со свечами в руках. Они шли по полю вразброд, кто-то останавливался и ставил свечу, кто-то шел дальше. И девочка лет пяти, со съехавшими гармошкой колготками, и подросток в модных очках — они выглядели, как потерявшиеся в лабиринте дети. А на экране в это время смеялась девочка из хора концлагеря Терезин.
Потом они ушли с поля, и камера вывела на экраны вид сверху. На поле горела сотней свечей звезда Давида.
Люди стали
Комментарии