Je suis malade

Сразу после новогодних праздников, когда еще парижские теракты не затмили собой все на свете, премьер-министр Медведев поручил министру здравоохранения Скворцовой создать запас лекарств, чтобы больные люди в России не остались без лечения, если экономика пойдет совсем наперекосяк. И министр Скворцова на следующий же день рапортовала, что лекарств, дескать, закуплено впрок сколько нужно, так что беспокоиться не о чем, даже если экономика пойдет совсем наперекосяк.

Вот тут у меня и екнуло внутри. Надо признаться, екнуло даже сильнее, чем в день терактов в Париже. Потому что единственный способ, которым наше правительство бесперебойно обеспечивает граждан жизненно необходимыми препаратами, — это разговоры о том, что препаратов достаточно.

Я подумал: если они уже сейчас заговорили про то, что надо препараты запасти и что препараты даже уже запасены, значит, точно с лекарствами перебои, а к весне лекарств не будет совсем.

Потому что так уже много раз было, только прежде перебои с лекарствами случались при цене на нефть выше сотни за баррель, а теперь государству и подавно негде будет взять денег, чтобы затыкать лекарственные дыры.

Я занимаюсь этой проблемой двадцать лет. И вот что я вам скажу: жизненно важных лекарств в достатке не было отродясь.

В 2000-е годы ВИЧ-положительные мои друзья приковывали себя наручниками к Министерству здравоохранения и прочим госучреждениям, потому что людям нужны были антиретровирусные препараты, чтобы жить, а препаратов этих не было. Наконец президент Путин повелел препараты ВИЧ-положительным людям давать, но многие не дожили до этого решения. А те, что дожили, каждый год кричат о перебоях с поставками лекарств и каждый год меняются в социальных сетях запасами, у кого что осталось, пережидая месяц, два, три, пока государство добудет, наконец, жизненно необходимые лекарства, которые само же больным гарантировало.

В прошлом году, в позапрошлом — в жирные годы — гарантированные государством жизненно необходимые препараты не получали дети с муковисцидозом и мукополисахаридозом. Я это знаю не из какой-то министерской статистики, а потому что лично судился с государством за право этих детей получать лекарства, то есть жить.

И я выигрывал десятки судов, но государство почти всегда отказывалось исполнять решения суда. И тогда я обращался в службу судебных приставов, и приставы пытались стыдить региональные минздравы, потому что не могут же они арестовать Минздрав. И во многих случаях нам удавалось все-таки лекарств для детей добиться. Но знаете, что случилось с детьми, которые не дождались лекарств, гарантированных государством? Они умерли.

А детям с несовершенным остеогенезом (повышенной ломкостью костей) государство как не давало, так и не дает лекарств, без которых они переломаются в кровавый фарш. И детям с буллезным эпидермолизом как не давало, так и не дает специальных перевязочных материалов. И я думаю, что не дать больному лекарства — это все равно что убить его. Точно так же убить, как террористы в Париже убили карикатуристов.

А за лечение детей, больных раком, государство вроде как платит, но квота, например, на пересадку костного мозга так мала, что в ней никак нельзя выкроить деньги на специальные дорогие антибиотики, совершенно необходимые против совершенно неизбежных осложнений. Если бы эти антибиотики не покупались благотворителями, 100% детей, перенесших трансплантацию костного мозга, умирали бы. И в этом смысле благотворители у нас подобны тому парню в парижском супермаркете, который спрятал заложников в холодильник и хоть кого-то спас.

Нет, вы не подумайте, я ничего не имею против солидарности с жертвами парижских терактов — хорошо, что мы о них говорим и выходим за них на улицы. Только почему же мы не выходим на улицы за адмирала Апанасенко, который тоже погиб от пули, только пулю эту всадил в себя сам, потому что у него не было обезболивающих лекарств и нельзя было дальше терпеть боль.

Почему это нам проще выкрикнуть лозунг «Я — Шарли», хотя в подавляющем большинстве своем мы не карикатуристы и не дразним опасных маньяков с автоматами? Почему так трудно выкрикнуть лозунг «Я больной», хотя все мы, все поголовно являемся или станем больными и все помрем от рака, если не успеем прежде помереть от чего-нибудь другого?