Детство и юность.

ГЛАВА  ВТОРАЯ.

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ.

По рассказам моей мамы Долговой Анастасии Федоровны и моей   бабушки Остапченко Акулины Митрофановны, с какой эмоциональностью, родные и близкие, каждый по своему, выражали радость, вновь родившемуся сыну, ночью с седьмого на восьмое марта 1939 года. Имя, которому дали – МИХАИЛ.

Старший брат моей мамы Остапченко Петр Федорович в те годы работал в колхозе трактористом, поднял меня на руках и сказал: « Берегите этого крепыша, Михаила, будет он Вам « Мукомолом », хлеборобом на земле. Как оказались пророческие эти слова, в сложившейся моей дальнейшей судьбе. Вскоре двадцать второго июня 1941года началась для нашего народа, Великая Отечественная война с фашисткой Германией, которая с разрушительной силой докатилась и до нашего хутора Журавлев, Орловского района, Ростовской области. Хутор Журавлев постепенно расселился по правобережью протока балки, по уклону наиболее удобного для землепользования.  Руслом,  впадает в реку Сал.

    На другой стороне проточной балки поселилось большое село Каменная Балка. На крутизне склонов в  ручную, кирками и лопатой вырубливали камень ракушечник, который нашел широкое применение в строительстве жилых домов, особенно производственных и животноводческих помищений. Так родилось новое поселение с названием село Каменная Балка. Славился хутор Журавлев тоже своими природными ресурсами, а именно: на противоположной стороне, прилегающей к хутору проточной балки, на ее крутом склоне была сооружена, большая колодезеобразная печь. Где в ней производили обжиг камня ракушечника, превращая его в золу серобелого цвета, которая находила широкое применение в побелке жилых и производственных помищений, того времени. Связи с чем, часть х. Журавлева, где производился обжиг и там же добывали камень для обжига, особенно отличался своими побеленными хатами, в дополнение получил местное название  Белоглинка.  Повзрослев, мы дети Белоглинки, после поняли, что мы живем в хуторе Журавлев. До сих пор,  на этом месте, сохранились  остатки оплавленного камня того периода.

Славился хутор Журавлев, особенно  Белоглинка  своими садами, богатые своей разновидностью фруктов, а на огородах добротными овощами. На больших ровных прилегающих кутах, к проточной балке, устанавливались «Чихири» для полива колхозных плантаций, где выращивали в изобилии различное множество овощей.

   В далекие времена, еще в бабушкину молодость, в начале прошедшего века,  по балке постоянно текла родниковая вода. Местами с глубоким вымоями, чистыми зеркальными плесами, иными местами заросшие камышом. В этих заросших заводях разводилось множество различной рыбы, особенно сазана, карпа, зеркального карася, рака и других разновидностей прудовых и даже речных рыб.

    Удачно заселившиеся жители хутора Журавлев, по сложившейся местности, сравнительно легче преодолевали голодовку в Отечественную войну и в послевоенные годы, чем в близлежащие вокруг нас хутора.

    Большим подспорьем, была мельница, удачно расположена с хуторами. Журавлев и значительно большем по населению   Комариков, которая обеспечивала мукой и других жителей прилегающих хуторов.. Построенная еще в дореволюционные времена, талатлевым предпринимателем Кривоноговым, в последствии раскулаченного и изгнанного из своей Родины, Советской властью.

     К великому сожалению, вся окружающая природа с ее природными степными богатствами того периода, постепенно утрачивала свое величие, под воздействием местных жителей. Первожителями х. Журавлев были Бричевские, Талалаевы, Комышановы, Остапченковы, Тоцкие, Савченковы, Ищенковы, Кравцовы. Ляшенковы, Овсянниковы, Степаненковы, Чяплыгины, Никишины, Лихбабины. и  другие.

     С образованием колхоза, с распахиванием степных просторов, негативно повлияло на устоявшиеся природные ресурсы, флору и фауну, заиливанию и иссушению проточной балки.  С наложением налогов на фруктовые деревья, утратили свою ценность и значимость сады и огороды.

    Постепенно происходило опустошение, некогда, богатого природными ресурсами края, уходило из жизни поколение, которое обживало эту местность, создавало те блага жизнеобиспичения хуторян того периода.

   В годы моего раннего детства, было еще много, не распахано дикой степи прилегающей к хутору. Веками сложившиеся степные просторы, богатые еще, на мой взгляд, сохранившейся фауной тех лет, а именно степные куропатки, перепела, многочисленная разновидность степных птиц и водоплавфших прилетающих гнездица в наши края. Особенно весной и в начале лета, заполняют степные просторы большими стаями гуси, утки, лебеди, дрофа и дугой разновидностью птиц, наполняющие  окружающее нас пространство птичьим гаем. Не успела еще обеднять степь зайцами, лисами, волками, хорьками, сусликами, сайгаками, пресмыкающимися и другими разновидностями животного мира.

    По мере развития  и расширения возможностей колхоза, под его влиянием дикая степь наполнялась стадами коров, овцами, табунами лошадей, изредка и верблюдами. С каждым годом наполнялась степь, гулом различной сельскохозяйственной техникой, происходило освоение и порабощение  веками сложившегося, степного пространства и жизненного устоя и не только. Оказывало существенное влияние, по освоению осточного прилегающему к хутору степного пространства стадами коров, овец, лошадей, частной собственностью жителей хутора.

   Но вернемся в мои еще ранние детские годы, самые трудные, которые выпали на мою долю и не только, а  на нашу семью, моих братьев и сестер.

    С которыми мне довелось пережить, в раннем детстве, в годы войны, оккупации, да и в послевоенные годы до 1950 года. К этому времени и мы уже поднялись, как говорят на ноги, в помощь нашим, многострадальным, терпеливым и заботливым родителями.

 Мои детские и школьные годы, прошли в хуторе Журавлев, в большой крестьянской семье, Орловского района, Ростовской области.

Все семейные заботы легли в годы войны и позже на хрупкие женские плечи моей бабушки – Остапченко Акулины Митрофановны и моей мамы – Долговой Анастасии Федоровны, которая гнула спину в поле с раннего утра и до позднего вечера. Денег в то время не получали, и кормиться приходилось, за счет приусадебного хозяйства: держали корову и три овцы с ягнятами; выращивали фрукты, овощи, сеяли кукурузу. Зерно, полученное на заработанный трудодень, мололи на мельнице в хуторе Комариков, Вспоминая те, уже далекие, а по памяти - близкие годы Великой Отечественной войны, которые у меня в душе остались на всю жизнь. Я все-таки не помню, как в 1941 году, впервые дни войны,  ушел на фронт мой отец – Долгов Пётр Калинович. Как бабушка провожала своих сыновей – Остапченко Петра Федоровича и Георгия Федоровича. А вот как пришла в наш хутор эта проклятая война - помню до сих пор, а некоторые подробности того периода - особенно.

В один из летних жарких дней,  мы с бабушкой во дворе дома складывали «кизяки» (топка на зиму), приготовленные из коровьего навоза. Вдруг неожиданно я увидел, что со стороны села Каменная Балка, по-над балкой, над камышами и садами, летели в нашу сторону, как мне показалось тогда, огромные черные коршуны. (Малых детей родители пугали степными орлами, что могут их унести, как случалось это с маленькими ягнятами, и мы боялись отлучаться далеко от дома в степь). Я, перепуганный, крикнул: Бабушка! Гляньте, какие коршуны летят! Она как встрепенется, и говорит тревожным голосом: «Да, это летят коршуны, с железным клювом ». С нарастающим гулом и шумом они пролетели в сторону хутора Комариков и начали там тарахтеть, на что бабушка сказала: «Куда-то стреляют». Потом стихло все, словно перед большой грозой. То стреляли фашистские самолеты.

Вскоре, по дороге, поднимая пыль, показались люди на мотоциклах в серой одежде, с оружием за спинами. Они промчались по нашему хутору. Следом, появились большие машины с людьми в кузове, также в сером, и с оружием.

Я стоял и смотрел на это зрелище, из-за угла сарая, недоумевая: куда они едут с таким шумом и так спешат, с громким говором между собой и непонятной музыкой, доносившейся из кузова машины? А по хутору от колес, поднялась пыль неимоверная.

Бабушка очень переживала за маму, которая была на работе по засыпке зерна в амбары, в хуторе Комарьков, и за мою сестру и старшего брата, не возвратившегося еще с работы, полеводческой бригады.

Но к концу дня, слава Богу, возвратились все домой живыми и невредимыми, очень перепуганными и взволнованными. Эти страхи, переживание, за наше будущее, настолько отразились на мне, врезались в мою душу, что в одночасье я почувствовал себя не по годам повзрослевшим. Пришла беда.

Вечером мама рассказала, как, внезапно налетевшие самолеты, начали строчить из пулеметов. Как она с женщинами, пряталась за амбары. Как стоявшая, привязанной возле амбара лошадь бригадира, была убита, а раненный в заднюю ногу бык, дергал ногой и глухо мычал возле бочки с водой. Как после налета, прятавшиеся женщины бросились разбегаться по домам, а мама с другими женщинами шла балками, садами домой, в хутор.

 С душевной тревогой вспоминаю, как осенним дождливым днем, по нашему хутору, шли в сторону Сталинграда немцы. (Из разговоров взрослых, мне еще тогда заполнилось, что под Сталинградом идут тяжелые бои). В том же направлении, к Сталинграду, ехали на бричках-«румынках» румынские солдаты. Все это войско остановилось в нашем хуторе на ночевку, остановились солдаты и у нас в хате. Нас же выгнали в сарай. Видел, как румынский солдат что-то показывал бабушке, жестикулируя руками. Потом она говорила, что румынские солдаты, в большинстве своем, не хотели воевать с русскими, но немцы их заставили.

Уходя из хутора, румыны зарезали нашу корову, бабушка вступила было в борьбу за корову, но один из солдат (то ли немец, толи румын) наставил на бабушку автомат. Лишь благодаря находившемуся рядом другому солдату, который успел отклонить автомат в сторону, очередь прошла мимо бабушки. И эта сцена, врезалась в мою память, на всю жизнь.

Так мы, остались в зиму, без нашей кормилицы-коровки. У нас на глазах слезы: такую потерю переживали, а мама ушла в сарай,  горько плакала там...

Зима пришла холодная, на редкость морозная и снежная. Из хаты немцы, как я говорил, нас выгнали, и зимовали мы в погребе, с тускло горевшим самодельным светильником, приспособленным из немецкой гильзы.

Очень хорошо помню, как наши войска начали гнать немцев. А немцы нас повыгоняли из погребов, и мы ушли далеко от дома, на другой конец хутора. Там, в заброшенной землянке, мы и некоторые наши хуторяне, постелили солому на земляной пол. Там и переждали, пока наши солдаты не выбили немцев из хутора. Помню в землянке внезапно разрыдавшуюся маму. Как потом оказалось, какой-то мужчина маме сказал, что она успела-таки увести своих выродков из дома, иначе нас уже готовились расстрелять, всю семью за отца - советского офицера, воевавшего с немцами. (А меня, самого младшего, и немцы, и полицай отдельно спрашивали: жив отец или убит?) Я отвечал: «Пук - пук!», что означало - «убит на войне». Так учила меня мама отвечать, если будут спрашивать об отце. Может и это спасло нас от расстрела.

Много ужаса, голода-холода пришлось пережить нам, детям войны. Но дети есть дети, и мы, когда немцев погнали дальше, возились в окопах, собирали патроны, а потом в одном из окопов разжигали костер из курая (перекати-поле), бросали туда патроны и, отбежав - ждали, когда начнут взрываться. Это было интересно и забавно. Однажды в степи мы взорвали найденный в окопе снаряд. За такие деяния, нас, очень строго тогда наказывали. И вот после очередной «забавы» мы удовлетворенные, возвращались домой, а день был очень теплым и солнечным. Вхожу во двор и вижу, как у сарая сидит бабушка и так горько плачет. Я подошел и спрашиваю: «Бабушка, чего Вы плачете?», а она мне говорит «Война закончилась, погибли на войне мои сыночки и никогда с войны не вернутся домой», - потом быстро встала, и вынесла из кухни, наскоро испеченные пирожки с бураком: «Помяни их». Мама в это время была еще в степи, на работе. Вот так, с бабушкой, я встретил первые часы той проклятой войны, и первым услышал от бабушки об её окончании. И радость - и горе. Вот так, со слезами на глазах.

За годы войны, страданий я повзрослел. И после освобождения от немецких захватчиков, детям с родителями пришлось работать от зари до зари, восстанавливая разрушенное хозяйство в колхозе и дома. Низкий поклон родителям, сумевшим в те тяжелейшие годы оккупации спасти нас - детей войны.

К великому сожалению, нет уже в живых бабушки и мамы, отца,  Недавно, из жизни ушёл и старший брат  -  Леонид. Награждён орденом – «Знак Почёта», медалями – «За трудовую доблесть»,  Почётной грамотой Президиума Верховного Совета КБАССР и многими другими наградами.

В настоящее время я, жена - Валентина Ивановна, мои братья и сестры - уже пенсионеры - за честный труд отмечены правительственными наградами, каждому из нас присвоено звание «Ветеран труда». Но вернёмся в детские годы…

Каждый год, мы – дети войны,  принимали активное участие  в выполнении различных сельхозработ в бригаде и дома. Каждые каникулы, приходилось работать на уровне с нашими родителями и другим – старшим поколением.  Запомнилась мне весна 1946 года, когда в гости к бабушке приехал её родной брат – Смешко Павел Митрофанович в военной форме и звании – полковник. Как он рассказывал, начал военную службу ещё в гражданскую войну в Первой конной Армии – Семёна Михайловича  Будённого и Климента  Ефремовича  Ворошилова. (В должности комбрига артиллерийского дивизиона). За участие в гражданской войне, он был награждён двумя орденами Красного Знамени; а за период Отечественной Войны – многими медалями и орденами. Однажды, случайно услышал секретный разговор, бабушки со своим братом – Павлом. Она спрашивала: почему он, Павел, до сих пор не вступил в партию, несмотря на все свои заслуги? Брат ответил: «смотри, не говори ни кому! Я партии и тогда,  и сейчас – не верю».  

Однажды, после Отечественной Войны, на одной из встреч  -  С.М. Будённый – моему деду – полковнику Павлу Смешко, предложил вступить в КПСС, чтоб присвоить можно было звание – генерала.  Он отказался, сказав: «я не жалею, что не вступил раньше. А то и меня, может быть, ещё до войны расстреляли. Я ни с кем не связывался, в партию не вступал, и сейчас, вступать не собираюсь».

         Лично для меня главное было то – что дедушка научил меня сплетать ловчие сети из ниток  для мелких птиц. Он сгибал из тонкой ветки дугу, натягивал сетку, подставлял под это палочку, привязанную к длинной веревке: (дернешь за веревочку, палка выскочит, а сетка накроет птичек). Под настороженную сетку положили немного хлеба, бросили зерна  и спрятались с дедушкой в сарае, за закрытой дверью. Долго ждать не пришлось: появились воробьи и принялись клевать угощение. Дедушка тихонько за веревочку дёрнул  - сетка упала, и накрыла воробьёв. Бабушка из «дичи» приготовила очень вкусный борщ. Вскоре он уехал, но этим занятием я продолжал заниматься время от времени. Впоследствии, сетку заменил корытом, в котором раннее купались, и ловил чужих голубей.  Таким мне и запомнился мой дедушка – герой Гражданской и ветеран Великой Отечественной Войн – полковник Смешко Павел Митрофанович.  

         …Незаметно -  пришло долгожданное лето: я, с ватагой ребят, на всё лето ушёл  работать в бригаду. В бригаде со мной произошел следующий случай: мне поручили вести быков за «налыгач» делать прокосы на полях, перед уборкой, для прохода трактора и комбайна (тогда они были прицепными).  При выходе с поля с прицепной косилкой на повороте (при обратном заезде), я натягивал налыгач, чтобы завершить разворот как можно круче. В тот момент я  не успел убрать свою ногу в сторону от быков,  как бык наступает на неё копытом, и раздавливает, как оказалось впоследствии, сустав на моём пальце. Стопа мгновенно опухла, и раздавленное место сильно посинело. Боль, конечно, была ужасная: я разрыдался на всё поле. Видя меня дрожащим от сильной боли, кто-то из женщин, не сдерживая слёз, поливал мою посиневшую ногу машинным маслом, чтобы утешить боль и сбить поднявшуюся температуру. С трудом, мы добрались до полевого стана, в бригаду. За это происшествие, женщины бригады особенно сильно ругали воловника -  Чипко Ивана, за короткий налыгач, который он дал мне. Так, раздавленный палец остался у меня на всю жизнь. 

         В те далекие, послевоенные годы, мы – дети войны, и сами старались помогать друг другу: преодолевать все тяжести сурового времени; делились друг с другом наскоро испечённой пышкой, или другой какой сдобой; вместе боролись с голодом. Но иногда, бывали и такие случаи: когда мама напечёт стопу пышек, не успевая вовремя её от нас спрятать, то я,  всегда пользовался этим моментом, чтобы лишнюю пышку забрать себе. Не умея ещё считать,  я делил их.  Откладывал по пышке каждому всем членам семьи: (это – Лёньке,  это – Томке, это – Кольке и т.д.). Ту, которая оказывалась «лишней» - я съедал.  Садясь обедать, мама каждому раздавала по пышке. Доставалось, конечно, всем, но одной не хватало. Мама недоумевала: неужели ошиблась при подсчёте? Ну, а кто ж признается, как было на самом деле?      Шли годы.… Среди сверстников, я рос мальчиком  физически довольно крепким. Наверное, поэтому,  с кем только мне не приходилось работать:  вместе  со старшими ребятами, возил зерно на бричках; от комбайна – на быках – с раннего утра  до позднего вечера. Сколько работал комбайн, столько и мы возили зерно на ток.  Выгружали зерно вручную, в специально вырезанное окошко, каждый – самостоятельно. А приходилось привозить-выгружать до 17 бричек в день, и как можно быстрее, конечно. Иначе, комбайн простаивал с полным бункером в ожидании.

На току, очисткой зерна занимались женщины, на ручных веялках – «триерах». Очищенное таким образом зерно, мы отвозили  на элеватор или в колхозный амбар. Сами выгружали, и сами же, ящиками по 60 килограмм,  по дощатым трапам тащили их как можно выше, засыпали зерно. (Тогда не было транспортёров). Особенно тяжело было на элеваторе,  - таскать зерно приходилось ещё выше. Также и в старых амбарах.  Выполняли мы и другие, наравне с взрослыми, работы: прицепщиками на прицепных плугах, на культиваторах, сеялках, на прицепных валковых граблях (уборка сена); на прополке кукурузных полей; на полях засеянных подсолнечником пололи осот и так далее.  На всю жизнь запомнилась работа на комбайнах (до сих пор пробивает дрожь) с самодельными соломонакопителями: вся  «пожнивная» пыль и обмолоченные устья ячменя, пшеницы, с ветром и на большой скорости вылетали из молотилки комбайна  прямо в лицо. Июльская жара. Солнце палит.  Тяжело было. Отдыхали тогда – когда ломался комбайн. Мне, несмотря на малый возраст, поручали разные дела: например, дядя Ваня Чипко – воловник (руководитель живого тягла) - обучение молодых бычков возложил на меня. Каждая пара вновь запряжённых бычков отличалась своим нравом, требуя к себе особого подхода. Разные пары – разный подход. К одним – подходил с «уговорами», другие понимали только силу. Но никогда не издевался над животными, что приходилось видеть у других. Из-за такого отношения к бычкам, мне часто поручал Иван Чипко обучение молодняка. Занятие это было хлопотное и опасное.

         Вернувшиеся с фронта мужчины, взяли на себя всю организационную, рутинную работу в колхозе в свои руки. Например, учётчик полевой бригады Владимир Васецкий (для нас – дядя Володя), Миргородский Василий (дядя Вася) – бригадир, - на их плечах лежала и забота о нас, и воспитание  нашей братии.  Почти разом с фронтовиками, вернулся с войны и мой отец – Долгов Пётр Калинович. Его назначили председателем колхоза им. Сталина, в состав которого входила наша полеводческо – тракторная бригада. В то время в колхозе имелась всего одна бортовая машина – «полуторка», которой управлял замечательный и отзывчивый шофёр – Ткач Михаил, житель хутора Комариков..

         Несмотря на мой малый возраст, дядя Володя поручал мне (частенько) привозить с раненого утра женщин на работу, на быках большой возилкой, а на заходе солнца – отвозить домой обратно. Думаю, доверял. В тяжёлые послевоенные годы, молодые вдовы с детьми на руках, переживали неимоверные трудности. В женском кругу, они делились своими бедами-воспоминаниями и горестями. А потом, для успокоения,  по пути на работу или домой, женщины пели полюбившиеся песни: «Катюша», «Тёмная ночь», «Каким ты был, таким ты и остался», «Оба парня смелые – оба хороши»,  и другие.  И я, перевозя их с работы на работу, становился невольным свидетелем их  женских разговоров. Но никогда и никому их тайн не разглашал. Ещё и поэтому мне доверяли перевозить женщин, потому что сами они настаивали на этом. Но для меня такая работа оказалась морально тяжёлой. Нелегко было слушать горестные воспоминания женщин о погибших мужьях на фронте. Поэтому, я  старался избегать, морально тяжёлую работу, под любыми предлогами. Даже сейчас это тяжело вспоминать 

         На полевом стане, в бригаде,  было немного легче: организованно трёхразовое питание,  оборудовано помещение с голыми нарами для отдыха. Мы и этому были рады. Поэтому, вся подростковая братия жила и работала  месяцами на полевом стане, домой не возвращаясь. С родителями встречались тогда, когда они приезжали в бригаду на работу. Но дети есть дети, и мы, вдали от родительского присмотра, подвергались и негативному влиянию со стороны старших по возрасту ребят. Приживались курение, сквернословие и другие, нехорошие вещи.  Младшие – подчинялись старшим. Старшие посылали младших красть самосад (табак) в хутор, воровать с огородов, приносить всё это, в лесополосу – там сушили, делали самокрутки с украденной же бумаги у учётчика тракторной бригады – Талая Николая.  Потом, все вместе курили. Нас заставляли затягиваться посильнее, да так – что сбивалось дыхание, а в глазах сверкали искры. Это вызывало у некоторых весёлый и одобрительный смех. Нашим воспитанием занимался всеми любимый – дядя Володя Васецкий, - учётчик  полеводческо-тракторной бригады. Большинство негативных явлений в нашем кругу пресекались дядей Володей, наиболее ярых, из взрослых ребят, выгонял из бригады. Конечно, его боялись за это ребята И если что и делали они нехорошее, то скрытно.  Шалостей со стороны старших ребят много было. Но эти шалости существенного влияния на формирование моего характера и привычек не оказали. Тем более, что физически я был крепче многих подростков, даже старших по возрасту. Моё физическое развитие заставляло ко мне относиться с уважением, и на равных. В детстве, каждый из нас носил какие-то прозвища, по которым и обращались друг к другу в большинстве случаев. Некоторые ребята, например, не знали даже моего настоящего имени: звали – «кэдя».  Обращение по прозвищу, было в порядке вещей.

         С детства, я очень полюбил голубей. В первый раз, подержал в руках голубя у Николая Овсянникова – (по прозвищу – «Стёпа»),  - моего друга детства. Много водил голубей друг моего брата – Николая – Фёдор Крыцкий, из Каменной Балки. Он и помог мне развести голубей дома. Со временем, у меня развелась целая голубиная стая. Жили голуби в маленьком курятнике на потолке с отдельным выходом, который я сделал для них, отделив от курей и гусей. Как-то, я пришёл в гости к двоюродному брату – Виктору Остапченко, проживающему на другом конце хутора Журавлёв. Увидел у него кроликов и решил себе тоже завести, договорился обменять на голубей. Отнёс ему три пары голубей, а у него взял крольчиху и крола. Поместил их в специально подготовленную  яму. Месяц спустя, крольчиха привела первых крольчат, а мои голуби ко мне вернулись. Была двойная радость. Конечно, Виктор позже узнал, куда исчезли  голуби, но обратно взять голубей отказался. И еще, незабываемый случай.

         Однажды, отец попросил меня сводить коней к пруду попоить и искупать. Там и произошел случай, можно сказать – мистический. Пока кони спокойно пили, я стоял, держа их за поводья. Вдруг, откуда взявшуюся, я увидел подходившую ко мне цыганку. Подходит и говорит: «Не бойся. Давай тебе погадаю», - и протягивает ко мне руку. Помню, подал левую руку. Она взяла и смотрит на неё, говоря: «жить будешь до старости; большим богатством владеть не будешь, но и большого счастья не испытаешь», – отпустила мою руку и повернулась уходить.  Я как-то отвлёкся на секунду на напившихся лошадей, и, отойдя от воды – вывел коней наверх от пруда и осмотрелся: а где цыганский табор? Нигде никого нет. Кругом пустая степь.  В недоумении, веду быстрее коней к дому, и спрашиваю у бабушки: «а куда делся цыганский табор?» Она ответила, что никакого табора она не видела. И на мой рассказ о встретившейся цыганке сказала: я бы табор увидела, если бы он был. Вот такой случай, который мне на всю жизнь запомнился.

После небольшой передышки дома – меня снова пригласил работать прицепщиком на культиватор для культивации гибридной семенной кукурузы - бригадир Миргородский  Василий. Культивировали днём. А в обеденный перерыв я слушал проведенное в помещение бригады – радио. Часто пели песню, в которой были слова: «Цимлянское море – речная вода;  от Волги до Дона гудят провода». Мы слышали о грандиозном строительстве  Волгодонского канала. И вот, в конце августа, после уборки урожая, бригадир Миргородский Василий объявил, что собирается совершить экскурсию с отличившимися работниками бригады, на новой бортовой машине  с шофёром – Ткач Михаилом. Особенно хотели поехать посмотреть пущенный в эксплуатацию канал  - мы, ребячья братия, из нашего хутора.  Перед отъездом, в кузов набилось много народа, думая – всех повезут, кто успел занять места, но не тут, то было: приехал бригадир со списком экскурсантов и всех стал высаживать, кто не в списке. Я встал  уходить, но бригадир меня оставил. Так выпало мне большое счастье: посмотреть канал «Волга-Дон»! Впечатление осталось в памяти неизгладимое. Плотина было огромная, высокая. От шлюзов доносился глухой шум падающей воды. Высился памятник Сталину, смотревшего на рукотворное Цимлянское море. Здесь же, на асфальтированной площадке, мы все и искупнулись. Подъехали непосредственно к каналу посмотреть. Как он работает. Я обратил внимание на большие железные ворота, с одной стороны наполовину открытые; вода заполняла канал, и в заполненный канал вошёл катер с баржей на буксире, груженой лесом.  Входные ворота закрылись, а другие открылись; в канале вода стала быстро спадать до уровня  реки Дон; и катер спокойно поплыл по Дону.  С каким восторгом смотрел я на происходящие процессы. Поздно ночью мы вернулись с экскурсии домой. Потом, ребятня, меня часто расспрашивала  об увиденном.

         Мои родители, а особенно – бабушка, стремились нас вырастить образованными людьми. Жили в хуторе, а в школу ходили пешком в соседнее село – Каменная Балка – за три километра. Мы, четверо детей разного возраста  ходили в школу, меняясь одеждой между собой, потому, что жили бедно, как и большинство односельчан. Кроме нас,  у родной сестры моей мамы – вдове Ольге – были двое детей: Мозговые Виктор и Людмила; их отец погиб на фронте. Это тоже родные внуки моей бабушки Акулины, которые жили в посёлке Орловском. Кроме всех нас, у бабушки родился ещё один внук – Виктор Остапченко, от сына бабушки  - Петра Федоровича Остапченко, также, погибшего на войне. И вся тяжесть семейных проблем лежала на плечах нашей общей бабушки – Акулине Митрофановне Остапченко (Смешко). Она сохранила нас всех живыми и здоровыми.

         Ходили в школу – учились. Разные были случаи в школьные годы: и грустные и смешные. Например, следуя народной поговорке – «где тонко, там и рвётся», - со мной происходили различные казусы. Почему-то, именно, со мной. Однажды,  мама мне обновила до предела изорванную одежонку – фуфаечку, – тонким, чёрным ситцем. Моей радости не было предела!  И вот, как-то, в студеную зимнюю пору, я шёл с ребятами через замёрзший пруд в школу. Мела позёмка по льду и было ещё темновато. Я – второклассник, в обновленной фуфайке и в собственных резиновых калошах и вязаных носках, немного опаздывал вместе с ребятами на урок. Спешим – и вдруг – проваливаюсь в прорубь, запорошенную снегом и потому незаметную! Благодаря тому, что успел расставить руки – не ушёл под лёд. Ребята помогли выбраться  из проруби. Недолго пробыл в ледяной воде, но успел промокнуть. Овсянников Николай – «Стёпа»,  убеждал вернуться домой, а  Иван Ляшенко  наоборот, убеждал идти в школу, раз пройдено больше половины пути. Там, мол, и обогреется. Обсушится и никто знать не будет, как попал в прорубь. На том и порешили, что идём дальше и зашагали в школу. По дороге, одежда превратилась в ледяную кольчугу.  Обледеневший и замёрзший до основания, в школе я и другие ребята, тоже замерзшие, обступили раскалённую печку – «буржуйку», изготовленную из железной бочки. Всё на мне стало оттаивать, а класс начал наполняться паром. Я начал приятно согреваться,  и не сразу заметил, как стала тлеть моя фуфайка. Только запах горелой ваты заставил меня обратить внимание на  фуфайку: она местами из черной атласной превратилось в горело-коричневую. По классу распространился горелый запах  вместе с паром от высыхающей одежды учеников, которых было более 30 человек. Стало нечем дышать. Я машинально отряхнул обгорелое место на фуфайке, и образовалась дыра на прогоревшем месте.  Вошла в класс учительница  - Дьяченко Раиса Сергеевна, тоже с моего хутора, и отправила меня из школы домой, чтобы не срывать занятия. Открыла классные двери в коридор  проветрить класс. Так и не просушив одежду, я   пошёл домой, замёрзнув окончательно по дороге. Дома никого не оказалось, я снял обгоревшую фуфайку и мокрые галоши, всё это бросил под койку, а сам улёгся на горячем комине – отогреться.  В этот момент бабушка управляла скотину домашнюю, а родители были на работе в колхозе. Я очень переживал за происшедшее, и думал, что мне очень за это достанется. Конечно, если бы я сразу вернулся домой после того как окунулся в проруби, был бы совсем другой спрос; а так, как я до сих пор старался скрыть свою беду, ожидались быть большие проблемы. Через два часа вернулся из школы старший брат – Николай, спрашивая бабушку, почему Миши до сих пор нет дома? Его и в школе, говорит, не было.    - Не пришёл ёщё, - отвечает бабушка. Тогда Николай рассказал бабушке, как я мокрый сушился возле печки и пропалил фуфайку, завонял всю школу, и вся школа об этом говорит. Бабушка с изумление говорит: «да где же его до сих пор носит? – пора уже и домой прийти!»  Но Николай догадался сразу, что я могу прятаться на комине, и обнаружил меня там. Понятное дело, ласковых слов я тогда не услышал, но худшее, как я думал, меня ожидало, когда вернутся родители с работы. Пришла со школы старшая сестра Тома, полная восторга и возмущения: только и говорит о нём вся школа! Но к моему удивлению, мама особо меня не ругала, только и сказала: «Хорошо, что не утонул, а живой остался!» Залатала ту огромную дыру другим материалом, так я и ходил всю оставшуюся зиму в той, латаной фуфайке. 

         Учился я в школе «ни шатко, ни валко». Редко получал «четверки», а о других оценках и говорить не приходиться, лишь по одной физкультуре – «пятёрки». Учитель физкультуры Бойко Михаил Трофимович, всё радовался моим спортивным успехам. Школьные годы в младших классах прошли для меня как-то незамеченными. Даже хотел бросить школу. Не могу понять: почему у меня наступила такая апатия к школе? Гадать не буду, но, может, повлиял случай, я бы сказал, антипедагогический, как   понимаю, который со мной произошёл однажды: Я, с другом одноклассником  - Лозовым Николаем, баловался в школьном коридоре и громко смеялся.  Вдруг, подбегает  ко мне заведующий учебной частью в школе – Пупков А., хватает меня за шиворот, втаскивает в класс и ставит к доске, крича на меня: весь мир плачет сегодня,  - умер Сталин! – Будешь стоять у доски до конца уроков! Да, так  было. Я простоял  два урока. После уроков меня повели в канцелярию, где меня встретили мрачные лица преподавателей, где я и простоял ещё более двух часов. Потом пришла директор школы  - Бабкина Галина Семёновна и отпустила меня домой. По дороге из школы, я встретил маму; я думал – она идёт в магазин в Каменную Балку, а оказалось, что в школу, за мной. Ей передали ученики о случившимся со мною. Я маме всё рассказал, и мы, удручённые случившимся, пошли вместе домой. Тогда, видимо, и созрели у меня мысли – покинуть школу и пойти работать, как это сделали мои друзья-сверстники. Лишь под давлением моих родителей и особенно бабушки, я продолжил учиться. Бабашка мне говорила тогда: «будешь ходить всю жизнь в неуках! Сама неграмотная, а детей своих всех выучила!». Поэтому, из всех моих хуторских сверстников, одному мне удалось закончить десять классов. …

         Итак, прощай младшие классы! Наступили юношеские годы. Я вступил в комсомол, у меня поменялся взгляд на жизнь. Благодаря моим замечательным и талантливым учителям старших классов, таких как: математик  - Белоштейнт Николай Петрович; учитель истории и последний классный руководитель – Ковтун Клара Федоровна; учитель русского языка и литературы – Бабкина Галина Семёновна; учитель физкультуры – Бойко Михаил Трофимович, - я становился другим, лучшим человеком. Низко им кланяюсь и большое человеческое спасибо. 

         Учитывая мою трудовую  деятельность (ещё с раннего детства), мне поручили возглавить ученическую производственную бригаду  в школе по выращиванию картофеля на колхозном огороде; бахчевых культур. Участвовал в закладке нового фруктового сада в хуторе Комариков. А также, в высадке кустарникового винограда с последующим выращиванием и уборкой урожая. За это, и другие виды работ, Орловский райком комсомола наградил меня – Долгова Михаила Петровича – Похвальным листом  «участника первого слёта комсомольцев и школьников. За высокие показатели в труде», - от 2 ноября 1957 года. Наряду с этим, активно участвовал в спортивных  соревнованиях. Защищал честь своей школы. Вместе с тем, я был первым капитаном школьной футбольной команды, занявшей в районе среди школьных команд второе место за 1956-57 гг. Были у меня в спорте и личные достижения, отмеченные наградами:  Грамота участника районной спартакиады за второе место в беге на 100 метров с результатом 12.5 секунд от 29 сентября 1957 года. Председатель Орловского комитета,. по физической культуре и спорта – А.Пупков. Вторая Грамота, на тех же соревнованиях, получена за первое место по толканию ядра на 8 метров 40 сантиметров (от 29 сентября 1957 года). На следующий год, 18 мая 1958 года, от Комитета по физической культуре при Исполкоме Орловского района, меня награждают Грамотой №17, за первое место по толканию ядра на 11 метров 14 сантиметров. Летом того же года, я участвовал на областных соревнованиях. Нёс впереди команды знамя Орловского  района «ДСО Урожай». С такими трудовыми и спортивными достижениями я окончил Каменно-Балковскую среднюю школу.   Пришло время расставаний со своими школьными друзьями. Федоренко Павел Иванович; Шуцкий Виктор Лукьянович; Титаренко Михаил; Коробкин Владимир; Омельченко Анатолий; Мусиенко Нина; Шелестюкова Людмила; Бугаёва Вера и другими.   Закончились мои детские годы. Конечно, изложенные воспоминания – далеко не полные, не все, но зато – правдивы. В конце августа 1958 года молодёжь всего хутора, родные и близкие, проводила меня на службу в ряды Советской Армии.