Будет ласковый снег

За оперным театром что то радостно завопило и рухнуло  в провал между развалин. Пометавшись между огрызками зданий эхо чьей то победы   умчалось в сторону Днепра, и наступила оглушающая тишина.

Сержант Петерсон зубами стянул правую перчатку, подул на озябшие пальцы и рванув звездно-поласатый клапан на левом рукаве,  вытянул за шнурок тяжелый овал металлического зеркальца. Приподняв руку  над головой он покрутил им по сторонам и в зыбком вечернем мареве увидел часть пустынной  улицы, заваленной грудами кирпича и обломками  железных конструкций. Облепленное голубиным пометом бедро крылатой девицы прикрывало сержанта  от недобрых взглядов,  да что греха таить и от  кирпичей, изредка прилетавших  со стороны чудом уцелевшей башни с давно потухшими часам.

Петерсон поворочался удобнее устраиваясь в снежно-кирпичном крошеве и непослушными пальцами выковырнул из недр набедренной сумки суточный паек.  Банка кофе фыркнула струйкой пара и он торопливо припал губами к обжигающим пузырям коричневой жижи.  Аромат кофе был  тут же забит зловонным порывом вони от горящей который месяц на Крещатике  резины.

Спустя минуту,  улица заругалась многоголосым эхом, то ли "бандугеть", то ли "гоухоум", что по мнению Петерсона  мало чем отличалось по сути.  А следом  на той стороне затянули  речитатив местной кричалки, сопровождаемой звоном избиваемых палками  бочек. Разгорающиеся в сумраке багровыми языками пламени  барикады, неумолкающий грохот и ритмичные взгласы вызывали в душе у сержанта ощущение предверия ада грубо ворвавшегося в его  логичный внутренний мир.

Петерсон тоскливо всхлипнул и поглубже уткнулся в воротник не поразмеру большого бушлата. Шел двенадцатый месяц умиротворения "Майдана". Этот загадочный  и безумный славянский бунт "всех против всего" порядком ему надоел. Хотелось домой к маме или по крайней мере в Ирак.

Там было тепло и там был смысл. По крайней мере для Петерсона.