Простые истины

«Не христианству следует быть патриотичным, но патриотизму надлежит проникаться все большей христианственностью». Окончание материала Виктора Грановского о Сергее Кургиняне

В более чем 40 передачах 2011 г. под названием «Суть времени» Сергей Кургинян сполна высказался о «смыслах» своих начинаний. Самый активный на сегодняшний день проповедник Красного проекта полагает этот свой проект метафизическим, и потому слово «метафизика», как и слово «смыслы», звучит в его наговоренном 4-хтомнике особенно часто. Этим усердным натверживаньем Кургинян пытается убедить слушателей, что религиозным и просто духовным людям не стоит чуждаться Красного проекта, будто бы вышедшего в своей новой трактовке за пределы марксистского материализма. Красный проект по Кургиняну есть не только последнее прибежище истинных патриотов, но и универсальная (как и в чистом виде превосходно российская) духовно-политическая истина. И она есть последняя истина не только для вполне светского человека, но и терпимая, приемлемая истина для религиозно настроенного человека, для христианина.

Создается впечатление, что, несмотря на все декларации о его удивительной креативности, Красному проекту недостает в перспективе потенциала религиозных учений. И потому Кургинян склонен провозглашать традиционные религии не только политическими, но и мировоззренческими союзницами своему неокоммунизму. Но провозглашение выявляет лишь авторский метафизический произвол и невозможность служить двум господам.

Характерно, что об Иисусе Христе Кургинян за 41 передачу напомнил только раз. Его учение он свел к тому, что Христос возвестил существование у человека души, в результате чего рухнуло рабство (IV.296–297). Смысл этой брошенной походя и потому несколько смутной фразы полагался Кургиняном как нечто самоочевидное, отчего, видимо, она и не была вписана в достаточно внятный религиозный и исторический контекст. Между тем учение о душе не составляет даже предмета Евангелия, не то что его новизны. Классическая античная и эллинистическая философия создала стройные учения о душе, преотлично уживавшиеся с рабством. Обоснование же рабства диктовалось не просто утверждением существования души, но учением, полагавшим ее частью космоса и растворявшим в нем. Античный мир создал свой вариант космизма, но не создал учения о личности. Об этом очень много писал христианский мыслитель и историк философии Алексей Федорович Лосев, который лишь поставленную в центр мира свободную личность, Божественную либо человеческую, считал настоящим водоразделом античного и христианского мировоззрений.

Но именно личности-то и сторонится неистово мобилизационная метафизика Красного проекта, не чуждающаяся, напротив, космизма — правда, космизма русского, заимствуемого либо в более материальной, либо в более спиритуальной вариации, по Владимиру Вернадскому или по Николаю Федорову.

Не раз, тем не менее, Кургинян враждебно отзывается о великом русском философе М. М. Бахтине. Недавно отпраздновавших выход полного собрания сочинений мыслителя бахтиноведов удивило бы, вероятно, сведение Кургиняном всей бахтинистики к теме «низа», якобы настойчиво проповедуемой Бахтиным в его известной книге о культуре европейского Ренессанса, которую писал он, по Кургиняну, с чуть ли не откровенной целью разрушить «верх» духовно-нравственной вертикали (II.40). Причем бахтинскую пропаганду «низа» Кургинян расценивает как своего рода месть утесненного философа утеснившему его режиму: «За что мстил Бахтин, я хорошо понимаю» (II.222). Кургинян сбивает в один ряд своих перестроечных и нынешних оппонентов: Сванидзе, Млечин, Пивоваров, Афанасьев, Баткин (II.101). «А за ними идет Бахтин с его теорией низа…» (II.101). Тут же, ссылаясь на замечательно достоверный источник, писателя Юлиана Семенова, Кургинян сообщает искателям смыслов, что за Бахтиным стоял Андропов (II.102). В другом месте Кургинян говорит о Бахтине даже вполне панибратски («Миша»), пересказывая анекдот о встрече философа с Андроповым уже со ссылкой на Евгения Киселева, который-де и привел Бахтина к шефу КГБ (II.220).

Можно оскорбиться такой интерпретацией бахтинских жизни и творчества в устах красного «смысловика». А можно и повеселиться — среди компетентных авторских курьезов есть, например, такое: Дмитрий Васильев из «Памяти» и Валерия Новодворская оказались у Кургиняна членами… НТС — соответственно, консервативного и «либерального (условно левого) крыла» (IV.97).

И вполне смехотворно читать кургиняновские тирады о том, как незаурядный и гениальный Ленин настаивал на необходимости для коммунистов философии — не то буржуазия нас одолеет (I.173). Правда, Ленин, к огорчению Кургиняна, «не обеспечил главное»: он не предусмотрел, что через 40–50 лет на место первых философов-революционеров придут заурядности. Как будто это не Ленин выслал из России всю незаурядную философскую элиту, прервав тем самым в нашей стране подлинно европейские традиции философского образования, и как будто не его преемник Сталин отправил в лагеря, а потом заставил прозябать в безвестности уцелевших представителей русской идеалистической мысли и даже сколько-нибудь видных, самостоятельных марксистов.

Зато сейчас нам Кургинян предлагает вновь рафинированное богостроительство как некий паллиатив воинствующего атеизма, которым была соблазнена целая часть русского народа, убивавшая своих пастырей, братьев во Христе и по плоти. Потому, видимо, и чужда ему христианская идея покаяния, которую он с удобством сводит к демагогической десталинизации медведевских либералов.

Кургинян даже и прямо говорит, что «покаяние — это огромный позитивный соблазн для русской души» (II.185). Человек, будто бы сведущий в религиоведении, не умеет в христианском душенастрое отличить соблазн и то, что освобождает от него.

Нетрудно понять после этого, почему он проповедует коммунизм, вдохновляясь его жертвами, как «новое Евангелие от Революции».

Но разве не прав отчасти Кургинян, утверждающий, что для русского человека религия была прежде всего формой утешительности, от которой почти век назад он без труда отказался ради квазирелигиозной утопии? И что, действительно, «русские… все время ищут утешения за пределами классических конфессий»? (II.178) А русские прожектеры, добавим мы, — в сомнительно христианской софиологии, в языческом космизме или, по Бунину, в «мессианской самогонке»?

От признания частичной правоты красного проповедника вовсе не делается легче. Поддержка кургинянов и прохановых сегодня свидетельствует о плененности русской души прежней ересью утопизма. Горчайший исторический опыт минувшего столетия нисколько не послужил основанием для суждений современного русского человека: он либо той истории просто не знает, либо знает ее в форме какой-нибудь «метафизики». А интерпретаторов вроде Кургиняна и Проханова он порой даже будучи в сане избирает в духовные вожди, воистину до сих пор не умея и не стремясь различать духов.

И последнее связано не с чем иным, как с нахождением русского сознания, действительно, «за пределами» Православия, за десятилетия религиозной свободы так и не воспринятого нами всей душой и мыслью. Ибо только сознание христиански не просвещенное может всерьез предполагать за Красным проектом его союз с религией (II.190). И только сознание абсолютно чуждое христианскому подвигу, особенно подвигу новомучеников XX века, согласно с теми, кто подобно Кургиняну определяет коммунизм как «неохристианскую религию».

В сборнике группы Кургиняна под названием «Постперестройка» мы найдем все те же идеи, что с несколько большим полемическим задором излагались «Сутью времени» сорок передач подряд. «Страстный аналитизм» словно бы перекочевал с тех страниц на Интернет-экраны. Только страсть ослепляет и заставляет иногда проговаривать нелепые вещи. Как, например, парадокс о том, что «русские философы, высланные в 20-е годы коммунистическим правительством, принадлежали к коммунистической парадигме больше множества “правоверных” коммунистов».

Подобные историко-философские экзерсисы коррелируют с байками о Сталине, якобы предававшемся после заседаний Политбюро сердечной молитве в Успенском соборе Кремля. Кургинян же вроде ориентируется на более серьезную аудиторию, но читающую все-таки Маяковского, Горького и Шолохова (I.281), а не русскую религиозную философию. Читай они ее, им не понадобилось бы даже особенно широких выдержек для опровержения этой чепухи о «принадлежности парадигме». Николай Бердяев называл коммунистический режим «сатанократией», Семен Франк — «безбожной антропократией». Цитировать можно страницами из любого автора, что, кстати, в перестройку и делалось («возвращение наследия»). Только вот реаниматоры Красного проекта уже в ту пору стали называть свое красное почему-то также и белым — и даже «огнем белого коммунизма».

Да ведь Кургинян же и хвалит патриотов (своего лагеря) за сие продуктивное умение «соединять несоединимое» (III.123). То-то не утомляется в своих эклектических камланиях, совершаемых в честь самого непреклонного антикоммуниста Ивана Ильина, мистический сталинист Проханов. Но всех, кто выражает свою любовь к России и пыл борьбы за нее участием в кургиняновских «литургиях» и в изборском словоговорении,  адекватнее заподозрить — по тому же Ильину — в безответственных выдумках.

Агитаторские усилия Кургиняна, как и их известный успех, представляют собой весьма серьезный симптом нашего времени. Думается, мы это достаточно показали в конспекте. Дело в том, что строгая научность, на которую претендовал марксизм в XIX столетии, массам сегодня малоинтересна. Впрочем, истинную проблему составляет наукообразность, а не научность марксистской доктрины. В основе ее лежал утопический миф, который строители «научного коммунизма», практики и теоретики, в отличие от своих религиозных оппонентов различали как раз весьма плохо. Теперь же, за отсутствием идеологического диктата, можно безбоязненно сделать из прикровенного утопизма откровенный, будирующий, «накаленный». Чем Кургинян и занимается, судя по его работам, с 1990 года, не умея понять, что при обещаниях исправить все ошибки исторического коммунизма (III.361) с воскрешаемой утопией, сиречь с метафизикой Красного проекта, распрощаться придется тотчас же.

Необязательно быть Кургиняном и уж тем более нет необходимости быть сталинистом, вообще поборником «накаленной советскости», чтобы понимать всю мерзость нашего криминального капитализма, политическую ничтожность деятелей перестройки, пошлость тронувшей Россию потребительской цивилизации. Но определенно следует очистить себя от утопической разгоряченности, от активистской истерии, чтобы увидеть нравственную пропасть, пролегающую между верующими во Христа русскими патриотами и теми, кто уже третий век подряд проповедует коммунистическое людодерство как «оплодотворяющее и омолаживающее варварство», которое, как выходит, есть почти то же, что «идея богочеловечества» и «христианский максимализм».

Православие, пора задуматься, имеет несколько иную телеологию, нежели успехи российской и тем более советской политики, а считать получаемый «с него» политический капитал может мировой заслугой Православия только нехристианское — и больше того, языческое сознание. Не христианству следует быть патриотичным, но патриотизму надлежит проникаться все большей христианственностью. Но тогда уж придется делать выбор между христианством и набивающимся ему в духовно-исторические кумовья «необогостроительством», не провозглашая заклинательно не только их близости, но даже и добрососедства. И, соответственно, остерегая себя от уловок на подобные заклинания.