Казус Диаманди

Совершенно забыл о том, что в эти первые январские дни мировая дипломатия отмечает уже в 96-й раз дату уникального по своей циничности события: ареста большевиками чрезвычайного и полномочного посланника Румынии Константина Диаманди. Для решения этого вопроса был мобилизован весь Дипломатический корпус стран Антанты, и 16 января вопрос был решен. Это событие изложено в одной из глав моего романа «Дипломатический корпус». Предлагаю читателям сокращенный вариант событий. Все диалоги подлинные, взяты из мемуаров главных действующих лиц.

В последний день 1917 г. по русскому календарю, или 13 января 1918 г. по европейскому времени, в воскресенье новый дуайен дипломатического корпуса американский посол Дэвид Роуленд Френсис, принявший полномочия неделю назад от покинувшего страну британского посла Бьюкенена, присутствовал на балете в Мариинском театре.

Несмотря на революционное время спектакли шли регулярно и билеты, как всегда в России, на балет купить было трудно, особенно, если не имелось соответствующих связей. Для дипломатов всегда делали исключение, была специальная бронь.

Посол с личным секретарем Джонсоном и военным советником полковником Рагглсом заняли одну из боковых ложей. Вечер предвещал наслаждение балетом.

В антракте в ложу к дипломатам проник 1 секретарь посольства Норман Армор и взволнованно доложил послу.

— Только что стало известно, большевики арестовали румынского посланника графа Диаманди вместе со штатом сотрудников.

— Это невозможно, — выслушав помощника, заклокотал от ярости Френсис, — большевики не власть, а какая то банда, настоящая власть должна уважать международное право и в первую очередь дипломатический иммунитет. Сегодня Диаманди, а завтра кто-то еще? Мы должны немедленно отреагировать на это.

— Причина ареста в том, что румыны арестовали в Бессарабии агитаторов из числа революционно настроенных солдат одного из полков, — такие у нас сведения, — продолжал Армор, — источник самый надежный, — наш друг и персона входящая в высокие большевистские кабинеты, полковник Роббинс. Он докладывает, что арест спровоцировала телеграмма Троцкого из Брест-Литовска, который в связи с провокациями румынской стороны просил принять срочные меры. Ему это нужно для воздействия на немцев в ходе переговоров . Этим же демаршем Советы рассчитывают надавить на союзников.

— Они ничего не добьются, — возразил Френсис, — этот недружественный шаг будет расценен всем дипломатическим сообществом, как величайшее оскорбление.

— Смею заметить, губернатор, — Армор наклонил голову с послу, — они уже кое что добились, — ближайший вечер и ночь, как минимум, граф Диаманди с коллегами проведут в казематах Петропавловской крепости и это будет иметь важные последствия.

Начался второй акт, но в ложе американского посла не было умиротворенного созерцания великого искусства, там о чем то совещались и после наступления очередного антракта, так и не досмотрев до конца представление, покинули театр.

Остаток вечера Френсис провел в телефонных переговорах с коллегами. Все дипломаты единогласно были возмущены случившимся.

Строго говоря, ситуация в отношениях Румынии и Советского правительства начала осложняться еще несколько дней назад, но никто в дипломатических кругах и подумать не мог, что большевики пойдут на такой шаг. Большевики предупреждали Диаманди, тот демонстративно не реагировал и в результате оказался в каземате Петропавловской крепости. В истории новейшего времени произошел неприятный казус, нарушивший незыблемое status quo мировой дипломатии.

На следующее утро все главы посольств и миссий были извещены о необходимости прибыть на Фурштатскую 34 в американское посольство для составления коллективного ультиматума. Первоначально Френсису думалось, что они пригрозят Советам коллективным отъездом, но потом он решил, что президент Вильсон вряд ли будет в восторге от этой идеи и решил смягчить тон письма до уровня дипломатического протеста. Так и сделали.

«Я желаю говорить с Лениным лично», — телефонировал американец в Смольный.

Лидеру большевиков просьбу дуайена дипломатического корпуса передали и, ближе к обеду он отправил Френсису вежливую записку о том, что будет готов говорить с американцем по телефону в два часа пополудни, а в четыре часа сможет принять его в своем кабинете в Смольном.

В записке как бы издевательски был обозначен номер ленинского кабинета — 81, как будто в Смольном кто-то не знал, где заседает вождь пролетариата. Предложение Ленина снова бурно обсуждалось в посольствах. Некоторые дипломаты предлагали явиться в Смольный представительной делегацией, Френсис не разделял эту идею. Звонок из Смольного разрешил все сомнения. На встречу с Лениным идут только главы посольств.

— Год назад в этот же день мы спешили на прием к императору, а теперь вот идем к Ленину, — с иронией сказал американский посол.

Около четырех часов пополудни вереница черных посольских лимузинов остановилась у ворот Смольного института. Французский посол Нуланс так был поражен увиденным, что поместил тем же вечером в дневнике пространную запись о быте охранявших здание красногвардейцев, безумно запущенном состоянии особняка, некогда служившего образцом чистоты и непорочности. Потом он включит этот пассаж в свои мемуары.

Более всего дипломатов поразил сам Ленин. Французу он показался маленьким человеком с огромной головой, смеющимися, с татарским прищуром, глазами. В его лице Нуланс нашел решительные и волевые черты. Такими как раз и бывают лица гениев, но слегка приплюснутый нос, характерные рот и подбородок добавляли портрету Ленина, по мнению посла Франции, что-то варварское.

Совсем иначе увидел вождя большевиков поверенный в делах Великобритании Линдлей.

Ленин показался ему невысоким, довольно невзрачным мужчиной, с маленькой бородкой. Англичанин долго присматривался к нему, рассчитывая найти хоть какие-то признаки железной воли, заставляющие Ленина повелевать своей партией, как укротитель повелевает львами, но тщетно, ничего не выдавало в нем этих качеств.

Френсис вообще не оставил потомкам своего мнения о личности Ленина. Строки его мемуаров, посвященные инциденту с Диаманди полны описания действий дипломатов, но нет ни слова о личности главного большевистского переговорщика.

Дипломаты, в количестве 20 человек вошли в комнату. Ленин приветствовал гостей. Вождь большевиков был вежлив, но в его речи явственно ощущались победные нотки.

— Какой триумф мысли, — сказал он по французски, обращаясь к Нулансу, — я вижу здесь всех тех, кто еще недавно отказывался иметь с нами хоть какие то дела!

Присаживайтесь, господа, — Ленин указал рукой на деревянные стулья и скамьи, находившиеся в комнате, — располагайтесь.

Дипломаты последовали приглашению. Двери в комнату закрылись, оставив сопровождавших первые лица сотрудников отдыхать в коридоре.

Френсис отметил про себя, что в политическом окружении большевистской верхушки русских почти нет, Один из тех, что остался в комнате был господин по фамилии Залкинд, еврей. Ему бы гешефт делать с братьями по крови где нибудь в Нью Йорке, Лондоне или Париже, а он, здесь, весь отдал себе революции, сразу видно что фанатик. Залкинд взял на себя роль переводчика.

Рядом с ним черноволосый мужчина, восточной наружности. Он скромен, смотрит внимательно и тоже, как у Ленина, в глазах — хитринка. Мог ли знать тогда американский посол, что встречался глазами в тот день с будущим «отцом народов» товарищем Сталиным, в 1918 году комиссаром по делам национальностей. В те дни он был всегда рядом с Лениным, друзья и враги единодушно признавали, что председатель Совета народных комиссаров постоянно нуждался в услугах этого «симпатичного грузина».

Как только двери захлопнулись, Френсис поднялся и на английском зачитал Ленину коллективный меморандум. Залкинд, как и полагалось по протоколу, перевел текст на французский. Особой необходимости в этом не было: все присутствующие, включая Ленина, понимали оба языка. Френсис говорил о недопустимости ареста дипломатов:

— Существуют международные нормы и каждая власть, если она считает себя государственной властью должна эти правила уважать.

— Но румыны арестовали и убили несколько революционных товарищей и должны понимать, что это не останется безнаказанным, — возражал Ленин.

— Дипломаты не ответственны за подобные инциденты, — понемногу закипал Френсис, — мало ли что случается. У них всегда особый статус и иммунитет!

Американца поддержал Нуланс. Он потребовал немедленного освобождения Диаманди. Француз говорил долго и красноречиво, завершив свой монолог заявлением о том, что если Диаманди не будет освобожден немедленно , дипломатический корпус в полном составе уедет из Росии.

Френсис услышав это от француза, поморщился. Впрочем, слова Нуланса оставили вождя большевиков равнодушным.

Американец снова взял слово.

— Вы, — обращаясь к Ленину, напирал он, — пытаетесь создать правительство в России. Арест Диаманди кроме вреда ничего не принесет вашей власти, во всем мире узнают об этом и осудят вас.

— Не будет ли лучше месье Диаманди побыть в тюрьме, чем русским и румынским солдатам перестрелять друг друга? — спросил Ленин и выдержав паузу добавил, — но если румынский посланник будет освобожден, дают ли Соединенные Штаты гарантию, что Румыния не станет воевать против Советской России.

— Нет конечно! — окончательно потерял терпение Френсис. — Кто может дать такие гарантии?

— Мы должны обсудить этот вопрос с товарищами из Совнаркома, потом я вам телефонирую, — сказал Ленин.

В этом момент многим из присутствующих показалось, что этот вождь большевиков своим спокойствием и рассудительностью победил целый дипломатический корпус и даже его уступка и обещание решить вопрос после совещания с соратниками выглядела скорее, как милость, а не была суровой необходимостью, вызванной встречей на высшем дипломатическом уровне.

Неожиданно, уже под занавес встречи, с места вскочил сербский посланник Мирослав Сполайкович. Большую часть жизни он прослужил в Петербурге, и как никто мог похвастаться знанием России. Сполайкович крайне возбужденно заговорил по-французски.

— Моя страна, Сербия, — говорил он с надрывом, — принесена в жертву интересам Антанты и покорно несет свой крест, она оккупирована войсками Тройственного союза, а правительство короля Петра находится в изгнании. Несмотря на это, сербы продолжают воевать в составе союзных армий на Балканах. Вот пример союзнического патриотизма. Россия, между тем, фактически предала интересы «Сердечного Согласия» и ведет с лютым врагом сепаратные переговоры в Брест-Литовске. Это возмутительно, — прокричал он Ленину, — я плюю Вам в лицо!

После этого Сполайкович неожиданно замолчал и сел на место. Все замерли от удивления и ужаса. Ленин выдержал паузу, подошел к стулу, присел и неторопливо обведя взглядом гостей произнес.

— Знаете, господа, я предпочитаю такой язык дипломатическому, посланник, по меньшей мере, говорит, то что думает.

Повисла неловкая пауза.

— Господа, — продолжил Ленин, — я думаю, что мы обменялись мнениями и теперь я должен посоветоваться. С членами Совнаркома. Я вас более не задерживаю.

Дипломаты потянулись к выходу. Они не понимали, добились чего или нет. Некоторым казалось, что Сполайкович своей невоздержанной речью все испортил. Другие хвалили серба за искренность и напор. Поверенный в делах Великобритании Линдлей так же размышлял по этому поводу. Только у него впоследствии хватит смелости изложить этот эпизод в своих мемуарах в полном объеме. Остальные участники событий в воспоминаниях будут «тянуть одеяло на себя»: французы утверждать, что это они убедили Ленина отпустить румынского посланника, Френсис говорить о своей роли в этом необычном деле, результат которого обрадовал правительство за океаном. Он особо подчеркнет, что Государственный секретарь Соединенных Штатов Лансинг после доклада посла прислал телеграмму с одобрением позиции дуайена, что американская пресса обсуждает усилия Френсиса и признает их весьма успешными.

Действительно, на следующий день после этой памятной встречи, Диаманди и его штат были освобождены. Еще через некоторое время им приказали немедленно покинуть территорию Советской России. Говорят, что в Финляндии во время перехода в нейтральную Швецию румынский посланник едва не погиб, а сопровождающие его солдаты-большевики несмотря на охранную грамоту, были расстреляны белыми финнами генерала Маннергейма.

Дело Диаманди вошло в анналы истории как прецедент, когда для решения вопроса по существу были нарушены условия дипломатической неприкосновенности — краеугольного камня для работы любого дипломатического учреждения.

Тогда, в начале 1918 г. об этом событии быстро забыли. Дипломатов более интересовали другие вопросы: переговоры в Брест-Литовске, грядущий созыв Учредительного собрания, отношение новой власти к собственности, российской и иностранной, и, конечно, поиски оппозиции и контакты с ней.