«ЖИЗНЬ» В КАВЫЧКАХ.

«ЖИЗНЬ» В КАВЫЧКАХ.

   Двухэтажное кирпичное, выпаленное  солнцем  здание.

   За глухой с дождевыми протёками  стеной мелкий  сад с покосившимися долголетними яблонями, вишнями, грушами…  Они с обломанными под чистую, покалеченными и свисающими, как плети, ветками, с морщинистой рваной корой... Между ними разбросаны деревянные разбитые и постаревшие от жары, ветра, снега лавочки. В середине сада волейбольная рыхлая площадка с обвисшей, облохматившейся, дырявой серой сеткой,  копошащиеся кучи прогнившего мусора…

   Словом, всё то, на что «плюнула» рука человека, но, если пройти поглубже в сад, вы наткнетесь на высокие кустарники, которые покажутся вам непроходимой глушью.

   Зато, какая глушь! Какой уголок, не разорённой, не тронутой, девственной  природы. Не истоптанный и не сломанный, отдаленный и отгородившийся от шумного мира он бережно хранит в себе тишину. Какая прелесть в жаркий день забраться в его прохладу. Как она освежает, бодрит и вливает  силы. Иногда в эту глушь влетает заблудившийся ветерок, вызывая легкий убаюкивающий  шорох.  Всё, что вы видели до этого уголка, уходит из памяти и остается тишина, свежесть, навевающие мечтательный и беззаботный  сон, но время идёт, а нам нужно ещё многое посмотреть на то, что не может спокойно воспринимать человек с ещё  не обожжённой и не опаленной душой.

   Сад упирается в сложенный из тяжелых бетонных блоков  забор трех метровой высоты. Бетонные блоки замыкают здание в кольцо, так что пройти в него можно только через единственную проходную с деревянной будочкой, из которой выглядывает подслеповатая, вылизанная голова вахтёра в чёрной суконной форме.  

   В четырёх - пяти метрах от будочки стоит памятник известному врачу, который пристально рассматривает входящих и выходящих.

   Это клиника, но не будем говорить, что за клиника, так как  далее вы и сами догадаетесь. Таких клиник и частных лавочек, копирующих деятельность этих клиник,  расплодилось сейчас не мало, и это сильно удручает нас, так как один забугорский  институт опубликовал исследования с угрожающе – возрастающей тенденцией, что такие клиники скоро   приберут всех нас...

   Ну, да Бог с ними с этими исследованиями.  Пусть они там исследуют, а мы в это время вернемся к клинике и познакомимся с ней и с некоторыми  временными и безвременными её обитателями.

    Первый этаж с суженым коридором, по которому может пройти только врач с больным и такой длинный, что с одного конца не увидишь другой. Из коридора вход в палаты с вместимостью до нескольких десятков больных. Деревянные кровати и тумбочки желтого цвета. Разноцветье вносят шерстяные позеленевшие одеяла и полинявшие наволочки на подушках.

   Это - отделение буйных с усмиряющими инструментами. Смирительные рубашки, врачи с «бутылочными» шприцами и санитары – богатыри: плечистые и с такими ручищами, которые могут ломы в узел завязывать, не говоря о шеях.

   Мы не будем заглядывать в это отделение, так как это опасно для чувственного сознания. Оно может не выдержать и пристроиться в руках санитаров. Скажем только несколько слов.

   Тишину из этого отделения, словно выветрили. Зачастую в нём раздаются  крики, дополняющиеся воем, несоизмеримым ни с каким лесным. Как из  замурованного подземелья: ломай, выворачивай и в припляску заматеревшие  слова, которые крепко действуют на нервы тихих  на втором этаже: высушенных  алкоголиков, страдающих апатией и депрессией, расстройством памяти, отсутствием запоминать текущие события… Тихие при всплесках бунта внизу рассыпаются по койкам и забиваются под шерстяные одеяла с головой.

    В один день, кажется это была среда, по длинному коридору с высокими потолками и с забранными в решетки окнами среди тихих, некоторые из них мирно сидели на  диванах, уныло рассматривая  выбеленные стены, другие, зацепив руки за спиной и задрав головы, что – то выискивали на потолке, третьи мерно шлепали по коричневому полу, пугливо озираясь по сторонам, вихрем и петляющими скачками пронеслась белая фигура, похожая на приведение.

    Это лечащий врач – психиатр Иван Дмитриевич. Мелкотелый, с быстро бегающими глазами, которые мечутся между уголками щелевидных глазниц. Он никогда не смотрит в глаза больных, но часто вглядывается в карманное зеркальце, чтобы проверить: не застыли, не остекленели его собственные глаза.

   Во время пробега по коридору полы его халата развеваются, как крылья ангела. Больные  оживляются, и, сбивая друг друга,  бросаются  вдогонку за ним, но белая фигура заворачивает за угол коридора и  исчезает в ординаторской. Щелкает замок.

- Так невозможно жить, - орёт высокий, с прилизанными на затылке редкими волосами мужчина с желтым, как апельсин, лицом.

   Это -  Фёдор Фёдорович. У него корсаковский синдром: расстройство памяти на текущие события и ещё кое-что по «мелочи», до которых не могут докопаться врачи. Он бывший преподаватель психологии в одном  вузе, истомившийся от уколов, таблеток, лежания на кровати и сидения на диване.

   Его часто охватывает непонятный страх. Находясь в столовой, он может неожиданно отшвырнуть ложку, вилку… и  стремглав выскочить в коридор, в котором он будет мотаться до тех пор, пока его насильно не уложат в кровать и не сделают успокаивающий укол.

   Не оставляет его и бессонница. Когда он не может заснуть, у него начинается припадок. Он может подолгу сидеть на диване, втупясь  взглядом в стену. Если вы его спросите,  обедал ли он вчера, делали ли ему уколы, он долго будет морщить и напрягать лоб, а потом, вздохнув, передернет плечами, пробормочет что-то невнятное и снова примется за прежнее занятие: созерцание стены. Порой его тихое бормотание срывается и он начинает оглушать коридор путающимися громкими возгласами, пока не выдохнется, а после снова затихает и погружается в молчание.

   Он помнит события месячной, годовой давности…, но зачастую стопорится на событиях, произошедших  час, два… назад.  

   Жена перестала его посещать, потому что  память Фёдора Фёдоровича уносит его на тридцать лет назад к двадцатилетнему образу, который не вяжется с седой женщиной  с огрубевшими от слёз чертами лица. Он сердится и кричит  о подлоге.

- Чёрт, - говорит он, стоя возле  ординаторской, и напряжено посматривая на дверь.

   Он хочет докопаться до решительных действий против врача.

   Его память пока удерживает пробежку Ивана Дмитриевича, и он сурово начинает объяснять, как пресечь её.

- Чтобы его поймать, нужно купить рыболовную сеть   и набрасывать на него, когда он мчится по коридору.

   Пробежка неожиданно вытряхивается  из его памяти и он снова начинает орать.

-  Я скоро сойду с ума.

   Иван Дмитриевич улавливает окончательную фразу Фёдора Фёдоровича и задумывается. Нужно дать быстрый ответ. Выстрелить, как быстро бегущую рекламу, и промчаться по коридору, а то от долгого общения с этими можно переселиться со второго этажа на первый. Переселился же в том году Афанасий Борисович, десять  лет проработавший врачом в клинике. Любил дискутировать в коридоре и набрался мыслей, а они и утянули его в смирительную рубашку.

   Иван Дмитриевич на цыпочках подкрадывается к двери, прислушивается, рывком открывает дверь, выскакивает в коридор и, пролетая мимо Фёдора Фёдоровича, бросает на ходу.

- Чтобы сойти с ума, нужно иметь ум.

  Точная мысль и в масть  Фёдор Фёдоровичу. Его апельсиновое лицо проясняется.

- Что же он раньше мне это не сказал,- счастливо вздыхает он. – Завтра же  выписываюсь в свой институт.

   Он подходит к окну и смотрит на сад. Его мысли  начинает осветляться жалостью к поникшим яблоням, вишням..., но сознание, изъеденное водкой и депрессией,  проглатывает их. Перед ним остается один забор.

- Гм. Высокий, - бормочет он. -  Человек его не перепрыгнет, а вот крысы перепрыгнут…