Достоевский о евреях:

 

 


 

«Мне иногда входила в голову фантазия: ну что, если бы то не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов - ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали?

Дали бы они сравняться с собой в правах?

Дали бы им молиться среди них свободно?

Не обратили бы прямо в рабов?

Хуже того: не содрали ли бы кожу совсем?

Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю?

Нет-с, уверяю вас, что в русском народе нет предвзятой ненависти к еврею, а есть, может быть, несимпатия к нему, особенно по местам и даже, может быть, очень сильная.

О, без этого нельзя, что он еврей, не из племенной, не из религиозной какой-нибудь ненависти, а происходит это от иных причин, в которых виноват уже не коренной народ, а сам еврей»

 

«Вы говорите, господа образованные евреи и оппоненты, что уже это-то все вздор и что "если и есть государство в государстве (то есть было, а теперь - да остались самые слабые следы), то единственно лишь гонения привели к нему, гонения породили его, религиозные, с средних веков и раньше, и явилось это государство в государстве единственно лишь из чувства самосохранения.

Если же и продолжается, особенно в России, то потому, что еврей еще не сравнен в правах с коренным населением".

Но вот что мне кажется: если бы он был и сравнен в правах, то ни за что не отказался бы от своего государства в государстве.

Мало того: приписывать государство в государстве одним лишь гонениям и чувству самосохранения - недостаточно.

Да и не хватило бы упорства в самосохранении на сорок веков, надоело бы и сохранять себя такой срок.

И сильнейшие цивилизации в міре не достигали и до половины сорока веков и теряли политическую силу и племенной облик.

Тут не одно самосохранение стоит главной причиной, а некая идея, движущая и влекущая, нечто такое, міровое и глубокое, о чем, может быть, человечество еще не в силах произнесть своего последнего слова, как сказал я выше.

Что религиозный-то характер тут есть по преимуществу - этого уже несомненно.

Что свой промыслитель, под именем прежнего первоначального Иеговы, с своим идеалом и с своим обетом продолжает вести свой народ к цели твердой - это-то уже ясно.

Да и нельзя, повторяю я, даже и представить себе еврея без Бога, мало того, не верю я даже в образованных евреев безбожников: все они одной сути, и еще Бог знает чего ждет мір от евреев образованных!

Еще в детстве моем я читал и слыхал про евреев легенду о том, что они-де и теперь неуклонно ждут мессию, все, как самый низший жид, так и самый высший и ученый из них, философ и кабалист-раввин, что они верят все, что мессия соберет их опять в Иерусалиме и низложит все народы мечом своим к их подножию; что по-тому-то-де евреи, по крайней мере в огромном большинстве своем, предпочитают лишь одну профессию - торг золотом и много что обработку его, и это все будто бы для того, что когда явится мессия, то чтоб не иметь нового отечества, не быть прикрепленным к земле иноземцев, обладая ею, а иметь все с собою лишь в золоте и драгоценностях, чтобы удобнее унести...».

«Но если они, во всеоружии своего строя и своей особенности, своего племенного религиозного отъединения, во всеоружии своих правил и принципов, совершенно противоположных той идее, следуя которой, доселе по крайней мере, развивался весь европейский мір, потребуют совершенного уравнения всевозможных прав с коренным населением, то - не получат ли они уже тогда нечто большее, нечто, лишнее, нечто верховное против самого коренного даже населения?»

«Если же и указывают на Европу, на Францию например, то вряд ли и там безвредно было государство в государстве.

Конечно, христианство и идея его там пали и падают не по вине еврея, а по своей вине, тем не менее нельзя не указать и в Европе на сильное торжество еврейства, заменившего многие прежние идеи своими.

О, конечно, человек всегда и во все времена боготворил материализм и наклонен был видеть и понимать свободу лишь в обезпечении себя накопленными изо всех сил и запасенными всеми средствами деньгами.

Но никогда эти стремления не возводились так откровенно и так поучительно в высший принцип, как в нашем девятнадцатом веке. "Всяк за себя и только за себя и всякое общение между людьми единственно для себя" - вот Нравственный принцип большинства теперешних людей, и даже не дурных людей, а напротив, трудящихся, не убивающих, не ворующих.

А безжалостность к низшим массам, а падение братства, а эксплуатация богатого бедных, - о, конечно, все это было и прежде и всегда, но - не возводилось же на степень высшей правды и науки, но осуждалось же христианством, а теперь, напротив, возводится в добродетель.

Стало быть недаром же все-таки царят там повсеместно евреи на биржах, недаром они движут капиталом, недаром же они властители кредита и недаром, повторяю это, они же властители и всей международной политики, и что будет дальше - конечно, известно и самим евреям: близится их царство, полное их царство!

Наступает вполне торжество идей, перед которыми никнут чувства человеколюбия, жажда правды, чувства христианские, национальные и даже народной гордости европейских народов.

Наступает, напротив, материализм, слепая, плотоядная жажда личного материального обезпечения, жажда личного накопления денег всеми средствами - вот все, что признано за высшую цель, за разумное, за свободу, вместо христианской идеи спасения лишь посредством теснейшего нравственного и братского единения людей.

Засмеются и скажут, что это там вовсе не от евреев.

Конечно, не от одних евреев, но если евреи окончательно восторжествовали и процвели в Европе именно тогда, когда там восторжествовали эти новые начала даже до степени возведения их в нравственный принцип, то нельзя не заключить, что и евреи приложили тут своего влияния.

Наши оппоненты указывают, что евреи, напротив, бедны, повсеместно даже бедны, а в России особенно, что только самая верхушка евреев богата, банкиры и цари бирж, а из остальных евреев чуть ли не десять десятых их - буквально нищие, мечутся из-за куска хлеба, предлагают куртаж, ищут где бы урвать копейку на хлеб.

Да, это кажется, правда, но что же это обозначает?

Не значит ли это именно, что в самом труде евреев (то есть огромного большинства их, по крайней мере), в самой эксплуатации их заключается нечто неправильное, ненормальное, нечто неестественное, несущее само в себе свою кару.

Еврей предлагает посредничество, торгует чужим трудом.

Капитал есть накопленный труд: еврей любит торговать чужим трудом!

Но все же это пока ничего не изменяет; зато верхушка евреев воцаряется над человечеством все сильнее и твержде и стремится дать міру свой облик и свою суть, евреи все кричат, что есть же и между ними хорошие люди.

О, боже! Да разве в этом дело? Да и вовсе мы не о хороших или дурных людях теперь говорим. И разве между теми нет тоже хороших людей?

Разве покойный парижский Джемс Ротшильд был дурной человек?

Мы говорим о целом и об идее его, мы говорим о жидовстве и об идее жидовской, охватывающей весь мір, вместо "неудавшегося" христианства...».

Глава, посвящённая в "Дневниках" евреям, состоит из четырёх разделов - 1. Еврейский вопрос; 2. Pro и conetoa; 3. Statusinstatu. Сорок веков бытия; 4. Но да здравствует братство! ("Дневник писателя", март 1877).